Ключ

Мы были женаты шесть лет.

Он зашел в одноэтажный домик из камня, покрытый облупившейся краской. Белоснежные каллы упали в стакан с холодной водой.

– Спасибо.

– Сегодня надо забрать ребенка с занятий на полчаса раньше.

– Хорошо, – он посмотрел на часы.

Стеклянный циферблат был весь в мелких царапинках, а расположение стрелок напоминало

карту звёздного неба.

– Я тогда уже пойду, заодно заскочу в магазин.

Я кивнула. Он надел чёрную куртку и вышел. Дверь скучно хлопнула. Я вышла на балкон, закутавшись в свитер. Кипарисы напротив с неприязнью смотрели на меня.

“Холодно. Кто бы мог подумать, что возле моря бывает так холодно, – подумала я и вспомнила августовский вечер в Крыму.

Мы гуляли по Алуште, убегая подальше от толпы туристов, судя по говору – сибиряков.

“Как хорошо, что мы не в Норильске”, – крикнул мальчик с волосами цвета сливочного масла, которого мама крепко держала за руку. Раздался мужской хохот. Мелькнула красная кожа, белые футболки, сланцы ритмично зацокали по пыльной дороге: “так-ток-так-ток” и свернули в маленькую улочку. Тишина. Сто лет назад тут отдыхал Мандельштам:

“Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла…”

Я улыбнулась, поймав в воображении две фигуры, которые, держась за руки, шли по заброшенному санаторию. Он порвал брюки, цепляясь за кусты и ветки – мне приглянулся репейник. Репейник, если его засушить, стильно смотрится в простой вазе.

Интересно, где сейчас этот сухоцвет? Дома в Москве я положила его в небольшую коробку. Там лежали письма от него, отправленные почтой во времена ковида, тест с двумя полосками, шелковый платочек с маленькой дырочкой от сигареты, засушенный анемон и стопки листков с рифмами.

На Фаюмских картинах изображаются только что умершие люди, они нарядно одеты, а в руках держат анкх или коптский крест. Они красивы и спокойны, они готовы к путешествию в загробный мир. Я вспомнила о коробке.

“Интересно, какой бы ключ я положила в свою могилу…?”

В комнате заплакал ребенок. Я закрыла дверь и вошла в детскую.

“Сейчас,

малыш, мама тут, тише, тише.” Я подняла кофту и расстегнула бретельку. Ребенок засопел и зачмокал.

– Мам, что у нас на ужин? Я хочу макароны.

– Хорошо, я приготовлю пасту на всех и салат. Папа любит помидорный салат с красным луком.

“Ялтинский салат. Интересно, он помнит?”

– Спроси у папы, как он называется.

Дочка вопросительно посмотрела на папу.

– Ялтинский салат. Его придумали в Крыму, в Ялте. И лук так же называется, – его тонкие губы будто старались оставаться неподвижными.

Вилки некоторое время задавали ритм, а тарелки им подыгрывали. Затем звучала партия воды из крана.

“Какая противная жирная плёнка на посуде после еды.”

– Я сегодня вспоминала нашу поездку в Крым.

Он промолчал.

– Было так хорошо. Мы тогда в Алушту поехали по следам Мандельштама…

– Угу.

– Ты помнишь, как ты меня называл тогда?

Разговор прервал звонок. Он быстро сбросил.

– Мне надо перезвонить Александру, это по поводу лекции в Афинах. Я скоро вернусь.

Он вышел, погасив свет. В темноте кухни мелькнули белые каллы. На секунду мне показалось, что это снег. Он очень любил снег и зиму. Раньше, когда они жили в Москве, и зимой по выходным он брал детей на горку, они возвращались домой мокрые, волоча за собой сломанный снегокат или ватрушку. Он говорил с порога:

“Любимая, не ругайся, мы целы, но синяков не сосчитать!”

Какими холодными были его руки, которыми он обнимал меня за талию и притягивал к себе.

Последний год мне часто бывало холодно. Но это был другой холод, он появлялся внутри и распространялся медленно, заполняя все тело. Я пробовала медитации и знала, что могу представить в воображении, как по телу проходит тепло, от кончиков пальцев до волос на голове, но этот холод был совсем другого качества. Он создавал невидимую пленку, которая проходила между мной и окружающими. Я поморщилась и намылила руки средством для мытья посуды, как бы пытаясь смыть с себя что-то скользкое.

Конец ознакомительного фрагмента.