Клодина уходит...
Шрифт:
Я была бы не прочь познакомиться со стилем Валентины Шесне. Нет, клянусь, меня не душит слепая ревность, и действую я не как в лихорадке… Просто я дошла до такого состояния, когда всякая щепетильность представляется ненужной роскошью.
…Пробую один за другим маленькие ключики из имеющейся у меня связки, но английский замок не поддаётся. Мне не хотелось бы прибегать к чужой помощи. Я пытаюсь что-нибудь отыскать… Так, хорошо отполированная железная линейка на письменном столе… Да, её можно было бы использовать в качестве рычага, засунув её под ящик… Как это трудно! Мне жарко, я сломала ноготь на большом пальце, ухоженный розовый ноготок на моей смуглой руке… Ох, какой ужасный треск! А вдруг, решив, что произошёл несчастный
Ящик из светлого ясеня треснул. Ещё немного усилий, и вот уже треснувшая стенка изящного столика оказывается на ковре, а вслед за ней на меня обрушивается целая лавина бумаг.
Я стою в нерешительности, словно маленькая девочка, опрокинувшая бонбоньерку с драже! С чего начать? Ба! Это не должно занять много времени: на каждой маленькой пачке, аккуратно стянутой резинкой, имеется надпись.
Вот «Оплаченные счета», а вот «Документы на право собственности», а это «Документы, связанные с земельными процессами» (о каких землях идёт речь?), теперь «Расписки Марты» (вот оно что!), «Письма Марты», «Письма Анни» (всего три письма), «Письма Андре» (кто эта Андре?). Письма… Письма… Письма… А вот наконец и «Письма Вален»…
Я встаю и тихонько запираю дверь на ключ, затем опускаюсь на ковёр и вываливаю себе на колени довольно толстую пачку писем.
«Мой любимый рыжик…», «Мой беленький…» (и она тоже), «Милый друг…», «Сударь…», «Противный мальчишка…», «Бессовестный изменник…», «Мой красный медный кофейник…». Обращения, надо сказать, куда более разнообразны, чем содержание писем. Идиллия, однако, полная. Можно хронологически проследить за их связью, начиная с коротенькой записки, посланной пневматической почтой: «Я совершила ошибку, отдавшись Вам так скоро…», и кончая: «Я сделаю всё, чтоб вновь заполучить тебя, я готова даже прийти за тобой к "твоей маленькой чёрной гусыне"…» На полях или на оборотной стороне всех этих посланий твёрдым почерком Алена помечено: «Получил… Ответил такого-то… Пневматической почтой». Уже по одному этому можно узнать Алена… Ах, она может сколько угодно называть его любимым рыжиком, белым котиком… или чайником… или кофейником… или не знаю как там ещё, – он всегда остаётся самим собой!
Но что мне делать со всем этим теперь? Отправить письма бандеролью Алену, написав адрес своей рукой? Так всегда поступают в романах. Но тогда он, верно, подумает, что я всё ещё его люблю, что я ревную. Нет. Я оставлю все эти письма на полу, возле его взломанного бюро, вместе с линейкой и моей связкой ключей. Подобный беспорядок радует глаз в этой лишённой души комнате. Возьмём с собой письма Анни… Ну вот и всё… Какое будет выражение лица у Алена, когда он вернётся!
На подносе рядом с моей утренней чашкой какао лежит голубой конверт. Скорее по круглому и уверенному почерку, чем по баварской марке, я догадалась, что это ответ Клодины. Она не стала медлить с ответом, значит, ей жаль меня… Её почерк похож на неё: чувственный, быстрый, ясный, с коротенькими изящными завитушками и деспотическим нажимом на поперечной линии заглавной буквы «Т»…
Моя кроткая Анни!
Итак, я долго-долго не увижу Ваших несравненных глаз, которые Вы так часто прячете за ресницами, словно цветущий сад за решёткой, ведь мне почему-то кажется, что Вы отправляетесь в далёкое путешествие… Но почему Вам пришла в голову мысль просить меня указать Вам путь? Ведь я не Агентство Кука и не Поль Бурже. Впрочем, поговорим об этом чуть позже, сперва я хочу рассказать Вам о самом главном, хотя оно так же банально, как сообщения в отделе происшествий.
На следующий день после Вашего отъезда я не встретила супругов Леон на «Тристане». То, что не было господина
Знаете, что случилось, Анни? Леон отравился, как брошенная модисточка! Он напился лауданума, да в таком количестве, что у него случилось чудовищное расстройство желудка! Вы, конечно, сразу решите, что это самоубийство Лианы повлияло на нашего истинного парижанина. Но это не так. Во время бурного объяснения Марта, в сильном раздражении – чем была вызвана эта сцена, история умалчивает, – несколько раз и так убеждённо обозвала своего супруга рогоносцем, что у бедняги не оставалось никаких сомнений, как говорится в светской хронике, «в безмерности обрушившегося на него несчастья».
Пусть будет безмерность.
На следующий день я уже одна отправляюсь на разведку. Марта принимает меня, она играет роль примерной супруги, говорит мне о «роковой ошибке», раз десять вскакивает, чтобы взглянуть на больного… Можи не было в гостинице, накануне вечером его срочно вызвали телеграммой в Безье. Интересно всё-таки, Анни, сколько срочных отъездов за последние дни произошло во французской колонии Байрета!..
Успокойтесь поскорей, моё робкое дитя, самоубийца чувствует себя уже лучше; Марта ухаживает за ним, как за призовым скакуном. Ещё немного, и он снова будет в состоянии приняться за работу, но теперь ему придётся выдавать ежедневно по восемьдесят строчек вместо шестидесяти, чтоб наверстать потерянное время. Ваша золовка – умная женщина, и она прекрасно понимает что положение замужней женщины куда предпочтительнее, чем положение женщины разведённой или вдовы, пусть даже и богатой. Вот вы и в курсе того, что здесь произошло.
Теперь поговорим о Вас. О Вас, странное маленькое создание, как много понадобилось Вам времени, чтобы понять самоё себя, а как только Вы поняли, Вы тут же скрылись, темноволосая Анни, похожая на перелётную ласточку.
Вы уезжаете, а Ваше бегство и Ваше письмо служат мне как бы упрёком. Как не хватает мне Вас, пахнущей розой Анни! Не сердитесь на меня. Я просто глупое существо, влюблённое в красоту, слабость, доверчивость, и мне трудно понять, почему, когда такая женская душа, как Ваша, ищет в моём сердце опору, когда Ваши полураскрытые губки жадно тянутся к моим устам, я не смею оживить их поцелуем, я не слишком хорошо это понимаю, признаюсь я Вам, хотя мне и объяснили почему.
Вам, вероятно, говорили, Анни, что у меня была подруга, которую я слишком сильно и слишком бездумно любила? Она была недоброй и обаятельной, эта Рези. Белокурая, порочная и очаровательная, она хотела встать между мной и Рено, её привлекало утончённое наслаждение обмануть нас обоих, как это случается в романах. И вот тогда я пообещала Рено – и Клодине тоже – позабыть, что на свете существуют слабые, хорошенькие, влекущие к себе создания, которых я могла бы легко очаровать и подчинить себе…