Клоака
Шрифт:
— Это еще ничего не значит, — следуя своей, неведомой мне, полицейской логике, заявил Донн. — Но кое-что исключить можно уже сейчас.
Характер этого странного, непонятно как попавшего в полицию человека является очень важным предметом моего повествования. Неисповедимы пути познания… Оно свершается мало-помалу, добавляя к скучной повседневной реальности по одному сверкающему кусочку смальты, пока не вырисовывается несравненная по своей красоте картина. Я удивлялся, как мне удалось разыскать в полиции это высокое, степенно шагающее создание, сгибающееся от одного сознания своего гигантского
И вот мы снова в его кабинете после двух или трех ночей поисков Юстаса Симмонса. Мы искали его след по всем тавернам на берегах Ист-Ривер, бродя по ночам мимо неясных контуров пакетботов и клиперов, уткнувшихся бушпритами в камни набережной. Таинственно поскрипывали мачты и тихо стонали канаты, изъясняясь друг с другом на неведомом нам языке. Явственно пахло рыбой и какими-то отбросами. Да, набережная — это не самая престижная часть города. Итак, как я уже сказал, мы сидели в кабинете Донна. Был самый разгар моего незабываемого отпуска. И вот тут-то мне в голову впервые пришла мысль рассказать Донну о полном намеков разговоре Мартина с Гарри Уилрайтом в отеле «Сент-Николас».
Но в этот момент меня отвлекли. Через дверцу перегородки вошел полицейский сержант, толкая перед собой мускулистого малого в грязном свитере и мешковатых брюках. Волосы этого типа были совершенно седыми, а лицо являло собой совсем уж замечательное зрелище — нос и скулы были расплющены ударами, полученными в течение бурной жизни субъекта, покрытые шрамами ушные раковины топорщились на черепе, как лепестки некоего чудовищного цветка. От парня не слишком приятно пахло, он стоял, смущенно улыбаясь неизвестно чему, и мял в руках свою кепку.
Донн в это время читал какой-то документ, не знаю, имел ли он отношение к делу, которым мы занимались. Он посмотрел на меня, сложил листки бумаги на стол и только после этого взглянул на приведенного человека.
— Посмотрите-ка на него. Это Накс прибыл по нашему приглашению.
— Так точно, капитан, — произнес Накс с почтительным поклоном.
— Растем в глазах преступного мира, — сказал Донн сержанту. Тот весело рассмеялся в ответ. — Как здоровье? — осведомился Донн, словно они с Наксом были членами одного клуба.
— О, благодарю вас, капитан. Со здоровьем у меня неважно, сэр, — ответил бродяга, восприняв вопрос как приглашение сесть, и примостился на краешке стула, стоявшего рядом с моим. Тип улыбался, демонстрируя щербатый рот и черные, гнилые зубы. Он улыбался бесстыдной призывной улыбкой, какой иногда улыбаются мальчики,
— Эта моя нога, — жалобно произнес он, вытягивая вперед свою нижнюю конечность и энергично ее потирая. — Болит, совсем ходить не хочет. Так с самой войны и не вылечился.
— Что это была за война? — спросил Донн.
— Вы что. Ваша честь? Да та самая война, промеж штатами.
— Никогда не знал, что ты служил солдатом, Накс. Где ж ты получил боевое крещение?
— Да где же, как не на Пятой авеню? Получил пулю на ступеньках ниггерского сиротского приюта.
— Понятно. Это не ты был одним из тех молодцов, которые хотели этот приют поджечь?
— Да, это был я, капитан. И кто-то из ваших продырявил меня, когда я защищал свою честь от незаконного призыва на военную службу.
— Теперь мне все ясно, Накс.
— Так точно, сэр. Но я, наверное, сказал что-то не то. Мне не следовало бы об этом распространяться. Но теперь я стал старым и мудрым, и мне все равно, какого цвета детишки — белые или черные. Я сочувствую всем тварям Господним, — он повернулся ко мне, милостиво включив и меня в беседу, — каждый из нас — возлюбленная душа Господня, правда, сэр? А тут такое происходит, что у меня душа с телом расстается.
— Все это вселяет в нас надежду, мистер Макилвейн, — заключил Донн. — В прежние времена Накс добывал себе средства к пропитанию тем, что ломал кости, сворачивал шеи и отрывал людям уши. Тюрьма была для него родным домом.
— Совершенно точно, капитан, — ухмыльнувшись, подтвердил детина.
— В наши дни, — продолжал капитан, говоря о нем, но обращаясь ко мне, — он бросил старое ремесло и теперь зарабатывает на хлеб насущный наблюдательностью и хитростью.
— Вы, как всегда, правы, капитан. Все так и есть. Я хочу вам кое-что рассказать. Я редко так боялся. Видите ли, сэр, ведь для меня риск — одно только, что я пришел к вам. Но у меня нет ни гроша, а так хочется парочку устриц и кружку немецкого пива, — проговорил он, тупо уставившись в пол. — Ради этого я подвергаю свою жизнь опасности.
— Так что ты хочешь мне сказать? — поинтересовался Донн.
— Это очень страшно, сэр. Даже я это понимаю. Я утверждаю и готов подтвердить, что есть человек, который по ночам предлагает людям продать ему детей.
— Он готов их купить?
— Истинно так, сэр. Он говорит, что ему нужны дети не старше десяти лет и не моложе пяти. Ему все равно, мальчики или девочки, лишь бы они не были чернокожими.
— Он и к тебе подходил?
— Ко мне — нет. Я слышал, как он слонялся по таверне «Буффало». Он говорил с рыжебородым Томми, владельцем заведения.
— И что же он говорил?
— То, что я вам сказал. И предлагал кругленькую сумму.
— С кем еще он говорил?
— Я так и знал, что вы меня об этом спросите, поэтому я последовал за ним еще в два-три места и видел, как там он пел те же песни, а потом, Господи помилуй, он вошел в дом, где я живу. Я остановился, украдкой посмотрел в окно и увидел, как мой квартирный хозяин Свинья Мичем сидит за своим столом, а напротив него сидит этот человек и что-то говорит, а Свинья попыхивает трубкой, слушает его внимательно и головой кивает.