Клипп
Шрифт:
А тут - край бездонной пропасти! Пой и все тут! Даже если не умеешь. Пой-не-пой!?
Какие еще есть знаки распинания?
Почему край? Почему пропасть? Не захочу - не буду!
А если захочу? Внутри уже бьется, пульсирует. Это не диск, не сердце... Я готов? Я? Утвердительный кивок и - вперед.
Но что петь? Его Стихи? Но они - Его беда, Его печаль. Петь чужое, значит не иметь своего. Петь не то, что хорошо рифмуется, красиво звучит, тянется, как сироп, радуя ухо привычной мажорной интонацией - петь, что пронизывает шерсть, кожу, кости, проникает в душу. Петь о том, что болит, о самом сокровенном.
Наивно? По-детски? Очередной родственник, бородатый философ, выпятит губу и выскажет мнение: соплей много...
У меня есть, что ответить: может хватит играть, изображать из себя взрослых, разумных, объективных, умудренных опытом? Ведь Опыт - седой мир, отягощенный злобной игрой в высокие фразы...
Я взобрался на подмостки, трясущимися руками напялил наушники, запел, что есть силы - на грани шока - из собственного наследия:
"Их было много: Элвис, Джон, Владимир.
И вновь - Владимир, Элвис, Джон!
А следом - Джордж, Борис, Пол, Стивен.
Лишь мне сказали: "Брысь! Ты лишний,
ты тут ни при чем!..."
Я пел, слабея с каждым словом. Последние слоги и буквы зависли дымкой... ме-ня-не-су-ще-ст-во-ва-ло... и медленно растворялись... Я боялся пошевельнуться, боялся вернуть глаза в мир Зала: увидеть заплаканную "Киску", наткнуться на равнодушие Вейна, поседевшего за прошедший год, услышать треск дощечек, которые Стас разламывает и бросает на пол... Я уже видел, как он, презрительно фыркнув, швыряет на пол щепки и уходит, хлопая дверью...
"И я стоял, закрыв глаза,
Открыть - исчезнуть..."
Но в тот же миг с меня сорвали наушники: лица друзей светились признательностью, они галдели, как стая птиц на одиноком океанском острове. Что они кричали? Не разобрать - голова кружилась, руки и ноги оторвались, как ватные конечности игрушечного человечка. Мне подставили стул, усадили, дали понюхать нашатыря. "Киска", обняв меня, шептала одно-единственное слово: "Влад, Влад-Влад..."
– Твои-ну-Влад-стихи-,-Молодец-?-как-здорово?-называется-да?
– пробубнил Стас, путая и слова, и запятые, и вопросительные знаки.
– Может быть, "Наследники..."?
– Странно, в моем экземпляре - склеенные листки!
– выкрикнул Вейн, судорожно листая Его Книгу.
– Ага! Вот, нашел... Действительно, называется "Наследники памяти".
– Это мои стихи...
– дернулся я, не в силах обижаться. Ребята снисходительно улыбались, кивали - больному ребенку прощаются все капризы...
– Конечно-конечно, мы верим, - хором пропели голоса.
– Да-нет, правда!
– запутался я.
– Мы верим тебе! ласково промурлыкала "Киска", глядя на меня. Ах-ах-ха, кисонька-мурлысенька, ловко ты придумала сцену с Его ребенком и красиво разыграла ее! Главное - завела пружину внутренних часов Влада В.! Спасибо, Сиби!
– Еще!
– громогласно объявил я, желая доказать, прежде всего - самому себе, эффект не случаен. И его проявления первые признаки пристрастия - легкое недомогание: молчание смерть!
"Континуум" зашумел, замахал руками, споря
"Вы не только хотите погубить их всех.
Вы желаете при этом напечать:
"Хоть раз в жизни, хоть напоследок,
Но мы согреемся у когтра,
Пусть этим костром окажется Земли,
Вот только сбросим бомбы..."
Огненный диск обжигающе пульсировал под футболкой, вытаскивая на себя сердце. Я открыл глаза: ребята застыли каменными изваяниями - согнутые в локтях руки, раскрытые на вдохе рты, стеклянные глаза, полные слез. С испугом от зрелища: я разглядывал теплокровные статуи. Тело пронизал страх - и за себя, и за них. Одиночество печальнее смерти. Я крикнул из последних сил: "Эгой!", взмахнул рукой, снял с них заклятие... плюхнулся на стул, хорошо не мимо. Сиби, ты меня научила колдовству спасибо...
– Ты гений... шептала "Киска", она ожила нерпой, приютилась возле стула, головой прижалась к моим коленям. Я хотел погладить ее - сил не осталось, даже протянуть руку.
Ребята постепенно окружили нас.
– Вейн?
– вопросил я, отдышавшись. Все молчали, ожидая меня, - тоже точно по тексту?
– Проверим, - прохрипел Молчун, раскрывая Книгу, листая...
– да, посмотри!
– протянул мне. Я улыбнулся - зачем смотреть в Его Книгу? Строки придуманы мною только что, срисованы с экрана сознания. Или подсознания. Но я заглянул краем глаза, очень уж любопытно было... подавился липкой густой слюной: черные буквы на глянцевом фоне... Но! Как?!
– А говоришь: "не читал", - подытожил Стае.
– Выучил наизусть, притворившись пьяным, - подмигнул Любен. Ребята заулыбались, оставаясь при своем мнении. Спорить не стану - кто мне поверит - текст-то напечатан!
Часы Любена прозвонили десять и включили "Картинки с выставки": Эмерсон, Лэйк и Палмер.
Вейн и Любен, сквозь Зал Славы и далее по спирально вое ходящей лестнице, мимо спящего дядьки, проволокли меня... Я оглянулся на охранника пустоты - колоритный типаж. Но! Я не смог бы его описать, что-то изменилось: и в нем, и во мне. Я вижу его, вот он, сидит; закрываю глаза - он исчезает. И ни каких амбиции и подреберье, никакого желания писать - .....
– пустые выстрелы в молоко - .....
– Дядька улыбнулся, набросил на голову фуражку и засифонил в том же - дремотном направлении, причмокивая прощальные звуки.
Улегшись на заднее сидение "Медиума", я потерялся - (тени от огней, шторы от дверей, графины от цветов, ножки - неутомимые женские!) - но нашелся: напротив постели, поверх которой, вместо покрывала, лежал я, в кресле сидела давишняя ключница, в легком платье, нога на ногу. Ага, вот чьи ножки вывели меня из состояния грогги. На столе под крышками и салфетками остывал обед. Или ужин. По крайне мере - не завтрак! Сверкающие банки, неужели пиво? И лохань с кофе: удивительное дело - с каждым последующим моим пробуждением его, кофе, становится все больше и больше.