Чтение онлайн

После спора с дядюшкой и братом, после других подобных историй родственники стали считать меня бунтовщиком и чуть ли не революционером. Я не огорчался по этому поводу. Наоборот, в душе я даже радовался, стойко переносил невзгоды, как и подобает "солдату Великой армии идейного Освобождения".

Проходили дни, недели, месяцы. Я изменился до неузнаваемости. Присущая мне весёлость исчезла. Здоровый, беззаботный и озорной мальчишка превратился в задумчивого и медлительного юношу с меланхоличным бледным лицом и серыми близорукими глазами, которые без конца моргали, с грустью взирая сквозь стёкла

очков на окружающий мир.

Глава одиннадцатая

Это случилось в день похорон моей няни Кямиян-калфы. Я возвращался из Эйюб-султана [14]на пароходе. Никого из нашего дома, кроме меня и старого дядьки-воспитателя, на похоронах не было. Никто не заметил смерти старой няньки, никто не опечалился, будто померла кошка, к которой в доме все привыкли, - и только.

День был ветреный, сырой, но я остался на верхней палубе. Небо заволокли тучи. Казалось, они закрыли весь мир, окутали даже мой мозг. На душе было сумрачно и тоскливо. Никогда не думал, что мамина кормилица, добрая старуха-черкешенка, так много значила для меня. Вот теперь её нет, и в мире сразу стало пусто.

Вдруг перед моими глазами мелькнуло лицо Джеляля. Он пристально смотрел на меня. Я опустил голову.

Джеляль подошёл и сказал:

– Иффет-бей, я хотел бы с вами поговорить. Я встал и, не глядя ему в лицо, ответил:

– Я слушаю вас.

– Я виноват перед вами: в прошлом году я так несправедливо поступил с вами. Всё выяснилось потом: на Веджи-бея, оказалось, донес учитель, который метил на его место. Я хотел писать вам, просить прощения, но, к сожалению, так и не сделал этого. Простите меня!

От волнения я не мог вымолвить ни слова. Мы молча пожали друг другу руки и сели рядом. Вначале разговор никак не клеился.

Узнав, что умерла моя няня, Джеляль искренне опечалился и утешал меня, как мог.

Его слова успокаивали меня, я чувствовал, как беспросветная тоска уступала место спокойной печали, по щекам моим катились слёзы любви и нежности к ушедшему из этого мира дорогому и близкому человеку.

Мы расстались с Джелялем, поклявшись друг другу в вечной дружбе и братстве. На душе у меня полегчало, я не чувствовал себя больше одиноким.

Глава двенадцатая

О провозглашении конституции [15]я узнал в Карамюр-селе. Я лежал больной в имении у тётушки, у меня был сильный кашель. Три дня тётушка меня не отпускала, но на четвёртый, несмотря на болезнь, я удрал и сел на пароход.

Наконец-то мечты мои сбылись. Однако, вопреки ожиданиям, особой радости я не испытывал. Ведь мой отец, брат, другие родственники были придворными. Что станет с ними?

Когда пароход причаливал, по набережной с криками: "Да здравствует свобода!" - шла колонна демонстрантов. Гремел оркестр. Над толпой развевались флаги.

От волнения голова у меня пошла кругом. Осуществилось то, о чём я мечтал в детстве, о чём столько думал в юности. С душевным трепетом и даже тревогой - их испытываешь всегда, когда видишь, как на глазах твоих совершаются чудеса, - я шагнул на улицу и слился с толпой. И я не чувствовал себя больше отдельным

существом, я потерял свою индивидуальность, растворился, стал лишь частицей, ничтожной каплей бушующего моря - огромного, несущегося вперёд человеческого потока.

Вместе с колонной я дошёл до перекрестка - и тут вдруг услышал, что среди проклинаемых, ненавистных деспотов и тиранов народ выкрикивает имя Халис-паши.

Невольно я замедлил шаг, вышел из колонны и побрёл назад.

Демонстранты были далеко, и голоса их уже не доносились до меня, но в ушах всё ещё звучали грозные слова: "Будь проклят Халис-паша!".

И тут я, словно бы воочию, увидел отца - паша-батюшка, беспомощный, слабый старик, стоял у книжного шкафа и в порыве откровенности клялся: "Я, Иффет, никогда не был доносчиком!"

***

Я вернулся домой. В особняке царили тревога и уныние. Старшая сестра слегла в постель. Прислуга была в панике. Наконец, после долгих, расспросов, мне удалось узнать, как всё было.

В тот же день, когда провозгласили свободу, муж сестры бежал, по всей вероятности, в Египет. Он предложил бежать и отцу, но тот отказался. За день до моего возвращения около нашего дома появилась группа демонстрантов. Сначала они кричали: "Будь проклят Халис-паша!", потом стали бросать камни, выбили стёкла. Через несколько часов отца арестовали. Где он теперь, никому не известно.

На меня в особняке поглядывали сердито. Старшая сестра высказала вслух то, о чём думали другие.

– Ну что, добился своего?!
– упрекнула она меня.

Глава тринадцатая

Прошло два дня. Мы жили будто в карантине. Ни родственники, ни знакомые не решались постучаться в двери нашего дома. На третий день пришёл Махмуд-эфенди и принёс первую весточку об отце: говорили, что пока его держат в городском полицейском управлении, но, наверное, скоро сошлют на остров Митилена [16].

Мои сестра и брат начали плакать, словно маленькие дети, их примеру последовала прислуга.

– Вы видели его, Махмуд-эфенди?
– спросил я. Старый учитель смущённо отвел глаза в сторону.

– Нет, к сожалению, ещё не смог к нему сходить.

– Тогда давайте пойдём сегодня вместе. Сестра стала возражать, её поддержал Музаффер.

– Нет, нет! Сейчас ещё неспокойно. Надо переждать. Дня через два все вместе и сходим.

Я не стал их даже слушать.

– Как хотите, - сказал я твёрдо, - Если Махмуд-эфенди не пойдет, я отправлюсь один.

***

Добиться свидания с отцом оказалось не так-то просто. Махмуд-эфенди долго ходил по коридорам, стучался то в одну, то в другую дверь. Бедняга совсем замучился; припадая на больную ногу, он таскался из комнаты в комнату, всех молил и упрашивал. Наконец свидание нам разрешили. У входа нас тщательно обыскали. Пока здоровенный детина в полицейской форме вёл нас по узкому мрачному коридору, у меня закружилась голова, начали дрожать колени. Каким я увижу отца? Что стало теперь с человеком, которого я привык видеть грозным и величественным?