Клеймо красоты
Шрифт:
Ирина села и напряженно уставилась в окно, как будто там мог оказаться вызванный ее мыслями Виталя. Оказаться и ответить на все вопросы…
Если именно он чуть не убил Петра, почему не канул во тьму, не растворился в неизвестности, а прибежал к Ирине – звать ее на помощь? Вспомнилось, как он смотрел на нее беспомощными, детскими глазами, полными дождя и слез, как бормотал, не то пытаясь отдышаться, не то всхлипывая: «Я теперь сам в оборот попал, будто у меня самого над душой стоит кто-то и долдонит: купи кирпич, купи кирпич! И не отвяжешься…»
Конечно, она совершенно не разбирается в людях, если до
А кто, кто?
Кто, кто! От кого остерегал ее Павел, заклиная сидеть сиднем у бабы Ксени, от кого просил держаться подальше?
Да, Павел совсем не прост! Очень удобно свалить все на Виталю, тем паче что между ними весьма острые счеты. А все-таки обвинял он Виталю больше для отвода глаз, чтобы успокоить Сергея.
Павел что-то знает о нем. Не о пистолете – что-то другое знает… Однако тем более странно, что он так спокойно оставил Ирину в обществе этого опасного и подозрительного человека. Девушка моей мечты, сбывшийся сон… А сам взял и уехал!
С другой стороны, Ирина отказалась покидать Вышние Осьмаки, а Петра следовало доставить в больницу как можно скорее. Да и как она может судить о мужских поступках, что она вообще знает об этих диковинных существах?
Ничего. И знать не хочет, что характерно. Только об одном…
Ирина горестно покачала головой и выбралась из-под теплейшего стеганого одеяла, под которым пряталась от всего мира, свернувшись клубочком, уже несколько часов.
Господи, да уже давно за полдень! Хватит тут валяться, хватит снова и снова накручивать одни и те же мысли, будто локоны на палец! Этак можно снова довести себя до истерики. И влажная, теплая духота натопленной боковушки ей уже нестерпима, аж в висках стучит. Надо пойти прогуляться, проветриться. Может быть, поискать деда Никишу. Хотя ведь неизвестно, вдруг он сам вернулся. И если сейчас прийти к нему, можно услышать ответы на все свои вопросы. Может быть, старик знает, кто стрелял в Петра!
Ирина схватилась за платье, развешенное на протянутой через всю комнатку веревке, и по спине аж мурашки побежали, такое оно было сырое, такое противное. Баба Ксеня отстирала грязь, но высохнуть платье не успело. Разве что попросить другое? Или самой подняться в Маришкину светелку, взять что-нибудь там? Чай, не рассердится Брунгильда за такое самовольство?
Ирина глянула в окно и безнадежно усмехнулась. А какая разница, в чем идти? Через пять шагов по этому дождю самое сухое платье на свете промокнет настолько, что впору выжимать! Зачем же чужие вещи портить?
Влезла в сырое, с трудом подавляя зубовный перестук.
И ничего. Терпеть можно. Конечно, до простуды – ровно два шага. А то и меньше… Ну и наплевать! Ну и простудится – хоть и до смерти! Чего ей сейчас хотелось меньше всего на свете, так это жить. Разве это жизнь? Влюбилась в преступника и готова даже…
Ирина споткнулась, потрясенная своим внезапным открытием. Оказывается, ей все равно, кто на самом деле Сергей. Ей все равно! И даже если дед скажет, что своими глазами видел: он, именно он стрелял в Петра, – Ирина заткнет уши, чтобы не слышать
Может, у него руки в крови, но сейчас не это самое ужасное. И не ее готовность к всепрощению. Гораздо страшнее то, что ему – ему! – это не нужно. Ничего ему от Ирины не нужно. Ни прощения, ни любви…
Она очнулась, только когда больно ударилась босой ногой о ступеньку дедовой избы. Ну надо же! А ведь и не заметила ни пути, ни дождя. Смутно вспоминалось, как уходила из дому. Баба Ксеня не остановила ее – прежде всего потому, что бабы Ксени не было. Вообще на улице ни души, даже козы попрятались. Над пятью обитаемыми избами вились дымки. Понятно. В одной из этих изб собрались старухи, благодарят Богородицу за чудесное избавление от пожара – уж наверняка именно Неопалимая Купина ниспослала спасительный дождь! Жалеют Петра и Маришку, сочувствуют бабе Ксене – и моют, моют кости всем остальным гостям, особенно непутевой, шалой девке Иринке, которая окончательно голову потеряла из-за Сереги, а он-то, он…
Не думать! Не надо сейчас об этом думать!
– Никифор Иваныч! – робко позвала Ирина. – Вы здесь?
Ответа не было. В избе пусто, по-ночному сумрачно и, похоже, еще холодней, чем на улице. Внезапно почудился запах свежей земли. И вспомнилось: перед тем, как умерла бабушка, она все чуяла, будто землей пахнет… И к Ирине смерть, похоже, близка, если ей то же чудится… Хотя нет. Еще когда они нагрянули сюда с Маришкой, Ирину, помнится, поразил этот земляной дух. Откуда же он шел?
Распахнула пошире дверь из сеней, впуская неяркий дневной свет, встала на колени.
Да вот же! В углу просторных сеней, под широкой лавкой, на которую навалено всякое хозяйственное старье, отодвинуты две половицы. От них-то и несет землей. А ведь они прикрывали ход в подвал!
Секундочку… не в этом ли подвале нашел спасение дед Никиша?
Ну и что? До сих пор там сидит? Почему не вылез-то, когда понял, что суматоха в его избе улеглась?
Возможно, ему стало худо. А также… также очень возможно, что это не простой подвал. Неизвестно ведь, где он кончается. Не в том ли подземелье, которое смыкается с подвалами скита? Дед сам упоминал о многочисленных норах и лазах оттуда. Один такой ход случайно нашел Павел – благодаря чему выбрался в лес и спас свою жизнь. Но если дед Никиша – тот, кем его считает Ирина, его дом наверняка сообщается со скитом!
Ирина простерлась плашмя и попыталась заглянуть в отверстие в полу. Темнота, темнотища… Но вроде бы угадываются грубо вырубленные в земле ступеньки, и, судя по спертому, тепловатому духу, подземелье очень глубокое.
Поднялась и долго стояла согнувшись, машинально отряхивая колени и ладони.
Нет, неужели она решится на это?..
Ужасаясь тому, что намерена сделать, прошла в комнату и, пошарив по ящикам старого стола, обнаружила несколько свечей. Сняла с полки загодя примеченную керосиновую лампу. Керосина нет, а жаль… Ну ладно, сойдет в качестве подсвечника. Огонек свечи надо защищать, где-то Ирина читала, что в подземельях могут возникать самые неожиданные порывы сквозняка. Так… спички. Бросила критический взгляд на разношенные сапоги и разбитые ботинки без шнурков, которым по виду было лет сорок. У деда Никиши размер сорок седьмой, не меньше! Это сейчас он усох, а был-то каков богатырь, судя по этой обувке.