Клевета
Шрифт:
– - От малого человек счастлив!
– - Да-а, -- гудел о. Аркадий, -- но и малое-то нужно в двойном количестве. Я знавал одного... священника, который, имея одну жену, пожелал еще и другую.
Он скользнул взглядом по о. Льву и чуть-чуть улыбнулся.
– - И за это в свое время под судом был.
Все при этих словах как-то странно потупились, а потом враз заговорили, как бы желая замять какую-то всем понятную неловкость.
Все принялись выражать свои желанья.
Батюшка оживленно говорил, что предел его желаний составляет богатый приход
Только о. Лев молчал.
Быстро истребив пирог, он уединенно беседовал со свиньей в шляпе. Но после слов о. Аркадия, содержавших, по-видимому, понятный для него намек, он резко отодвинул тарелку, отставил свинью и с угрюмой мрачностью сверлящим, сверкающим взглядом, уже не отрываясь, смотрел в лицо о. Аркадию. Матушка, в тревоге, пыталась отвлечь его от этого опасного созерцания, предлагая пирога, но он только отмахнулся, не взглянув на нее.
Но зато другие тянули тарелки к матушке.
– - И мне! И мне! Уж очень вкусно...
Матушка сияла.
Она была горда и счастлива, что пирог ее всем так нравится, только иногда, присматриваясь к лицам гостей, шептала.
– - Отчего же до сих пор нет счастливого?
Между тем разговор зашел вообще о счастливых людях и принял очень шумный характер. Каждый непременно хотел рассказать историю о счастливом человеке и потому все говорили враз, никто друг друга не слушал. Черный священник, мечтавший о вороном жеребце, подробно повествовал о знакомом помещике, у которого конский завод, в силу чего человек этот и являлся, по мнению священника, наисчастливейшим. Батюшка, с своей стороны, считал счастливцем некоего о. Стратоника из Белорецкого завода, ибо в приходе этом в праздники медную монету считают ведерками а серебра бывает так много, что счету его посвящается особый день в неделе. Недавно, по словам батюшки, о. Стратоник привез из города матушке в подарок шляпку в шестьдесят рублей.
– - Страусово перо!
– - кричал батюшка.
И в восторге хохотал, потирая руки.
– - А матушке шляпка не понравилась, она взяла да и села на нее... ха-ха! Сами судите, в каких люди капиталах живут.
Митрофаныч перебивал батюшку и пытался его уверить, что высшее счастье на земле -- быть дьяконом.
– - Наше дело дьячковское -- подчиненное, поповское же перед Богом и чиноначалием ответственное. Дьякон же на середке сидит, лицо священное, независимое и беззаботное...
Он закончил с пылом и воодушевлением.
– - Яко райская птица!
Над ним посмеивались.
– - А хочется быть дьяконом-то?
Он в ответ только засмеялся продолжительным беззвучным смехом, как бы затрясся с головы до ног, и занялся эйфелевой башней.
О. Аркадий вздохнул и, избегая смотреть на о. Льва, мечтательно прогудел.
– - Мне бы... только камилавку!
Батюшка хохотал.
– - Предел желаний?
– - Разумеется.
– - Счастливцем сделаешься?
– - Царю и пророку Давиду подобен буду!
Внезапно в этот
– - И получишь камилавку, получишь! Такие получают...
Все беспокойно смолкли.
Матушка вспыхнула и испуганно смотрела на о. Льва, а батюшка заметался.
– - Друзья, друзья! Давайте-ка выпьем, вместе все... хором!
И он усиленно мигал о. Аркадию.
Но о. Аркадий делал вид, что не замечает его тайных знаков, он зло, насмешливо усмехался и гудел презрительно.
– - В архиерейской прихожей, что ли, справки наводил... или от архиерейского кучера узнал?
О. Лев отбросил стул и поднялся над столом, пылая мрачным гневом.
– - Лжешь! Лжешь!
– - кричал он вытягивая руку к о. Аркадию, -- лжешь... царь и пророк! В архиерейских прихожих только камилавки выпрашивают... а мне ничего не надо. Мне справедливость нужна... а ее нет!
Батюшка суетливо убеждал его.
– - Успокойтесь, о. Лев... стоит ли...
Матушка нашлась только сказать.
– - Вы бы пирожка лучше!
Но о. Лев не слушал их, ибо ничего в мире для него сейчас не существовало, кроме этого багрового лица, зло смотревшего на него.
– - Нет, позвольте, -- кричал он, -- уж я все скажу его благодушию... раз встретился с ним. Разве вы не слыхали, какое злое слово сказала про меня эта святая душа в камилавке? Разве не знаете, про кого было сказано? Не хочу играть в прятки! Он везде эти намеки распространяет про меня... клеветнически осуждает меня...
Он крепко ударял себя в грудь.
– - Меня... о. Льва!
Он с горечью обращался ко всем.
– - А меня сам владыка не осудил!
Тут уж все принялись успокаивать о. Льва, тянулись к нему с рюмками, кричали, что знают его и не осуждают его.
Но он отводил руками утешающих.
– - Нет, нет... на весь свет крикнуть хочу... дабы смолкло злоречие нечестивых!
О. Аркадий сидел багровый и усмехался,
– - Пускай кричит, не мешайте... на свою голову кричит.
О. Лев как бы впал в безумие.
– - Лжец!
– - бешено вопил он, потрясая руками перед лицом о. Аркадия, -- разве ты можешь понимать чистоту небесную! Грязью... грязью земной глаза твои залиты, и из лужи своей солнца ты не видишь, солнца божьего! И из слов твоих грязь эта течет! За себя бы простил... а за нее не прощу! Никогда! В чистоту неземную, святую грязь ты пригоршнею бросил... ибо это ты... тогда ты... и теперь!
Он обращал ко всем дышавшее яростью лицо.
– - Все знайте! Собственными глазами в консистории видел: его донос был тогда!
Он опять ударил себя в грудь.
– - На меня... о. Льва! И на нее...
И горько смялся.
– - Ну, разве он не заслужил камилавки?!
В комнате воцарилось тягостное молчание.
Матушка с гневным недоумением взглянула на о. Аркадия. И все взглянули на него, как бы ожидая, что он станет отрицать это.
Но о. Аркадий опустил глаза.
И среди тишины о. Лев, нагибаясь над столом, заговорил уже тише, но все с той же пылкостью.