Чтение онлайн

Интересно, слышит ли моя жена звуки, которые существо производит, когда бросается на стены? Или хуже, куда хуже — звуки, слетающие с рычащих губ? Это было бы ужасно. Просто отвратительно.

Вчера за ужином, когда мы ели, я заметил, как она на меня смотрит. На ужин был стейк. Я всегда любил недожаренный стейк. Но она смотрела на меня так, словно ждала, что я буду разрывать мясо, точно какой-нибудь дикий зверь. Может, и слышит… Слава богу, что ничего не видит! У нее и без того уходит несколько дней на то, чтобы прийти в себя… чтобы снова стать прежней.

7 мая

Сейчас, конечно, я вполне нормален.

Я совершенно в своем уме.

Мне пришло в голову, что я этого еще

не сказал, а сказать это необходимо. Если кто-нибудь когда-то прочитает это, то он должен понять, что я не безумный. Это не болезнь мозга, а болезнь тела. Это чисто физическое. Должно быть, так, учитывая происходящие физические изменения. Я еще не писал об изменениях. Это будет очень трудно, хотя я вижу это со всей объективностью. Я вижу свои руки и тело, чувствую лицо. Лица я, конечно, не вижу, потому что зеркала нет. Если бы у меня сохранилось в памяти, что сделалось с моим лицом, — не знаю, смог бы я это пережить. И не знаю, смогу ли я описать это честно или правдиво. Возможно, в одну из ночей я прихвачу с собой этот дневник в клетку и буду писать, сколько смогу, — буду описывать перемены, происходящие в теле, и буду делать это до тех пор, пока мой мозг будет в силах совладать с этим напряжением… когда это будет уже не мое тело.

Вопрос, который мучит меня больше всего, заключается в том, страдал ли какой-нибудь другой человек когда-либо от подобной болезни? Мне почему-то кажется, что мне было бы легче примириться с ней, если бы я знал, что не одинок. Это не тот случай, когда мучиться за компанию легче; просто мне бы хотелось убедиться в том, что со мной не происходит ничего необыкновенного, и в том, что я страдаю не по своей вине. Я бы с большим терпением сносил эти испытания, если бы знал, что их нельзя избежать.

Я пытался найти случай, похожий на мой. Я проделал серьезную исследовательскую работу… достаточно серьезную, чтобы вызвать подозрения у сотрудницы библиотеки, будь она человеком суеверным. Но нет. Эта толстая старая дева занята только собой, и, по-моему, она думает, что ликантропия — это наука о бабочках. Меж тем мои исследования ни к чему не привели. В заплесневелых старых томах, в больших кожаных переплетах, книгах по психологии зафиксированы только легенды, или рассказывается о безумии. Есть случаи, которые схожи с моим в описанных деталях, но в каждом из них человек был душевнобольным. Физических изменений не происходило, хотя иногда сумасшедший, бедняга, думал, что они реальны. И тем не менее… должно же быть какое-то основание для легенд. Во всех мифах и сказках есть зерно истины. Я придерживаюсь этой точки зрения. Должен ведь я чего-то придерживаться.

Мой дедушка со стороны отца был родом с Балкан. Откуда-то с Трансильванских Альп. Не знаю, имеет ли это какое- то значение, но большинство историй о мнимых чудовищах берут свое начало именно в тех краях. То, что Трансильвания — нездоровая местность, уж это точно. И я чувствую, что болезнь моя — наследственная. Не мог же я подхватить ее где-нибудь. Я всегда был человеком умеренным, чистоплотным. Во всем соблюдаю сдержанность. Я не пью, не курю, не увлекаюсь женщинами и всегда отличался хорошим здоровьем. Поэтому я уверен, что болезнь — врожденная. Я страдаю за грехи своих предков, и это насмешка судьбы — ужасная насмешка злой судьбы, которая наказывает невинного за преступления виновных.

Болезнь передается по наследству через кровь или, что более вероятно, посредством ген. Полагаю, она передается всем детям, то отступая, то выжидая или таясь в одном человеке, потом в другом, и так поколение за поколением, пока раз в столетие… быть может, раз в тысячу лет… не возникают благоприятные условия для того, чтобы она полностью овладела человеком. И тогда она становится опасной, неизлечимой манией, которая обостряется по мере того, как человек стареет; силу она берет у тела, в котором живет и которое пытается разрушить…

Я

должен верить в это, и я верю.

Мне не следует думать, будто я уникален и могу каким- то образом нести ответственность за свое состояние. Я должен понимать, что это проклятие появилось на свет вместе со мной, и это так же верно, как то, что я шатен с зеленоватыми глазами и что это предопределено с того времени — кто знает, сколько поколений назад? — когда мой предок совершил какое-то злое деяние, в результате чего вошел в контакт с чем-то заразным, вызвавшим к жизни нашу болезнь. За это я ненавижу своих предков, но благодарен им за то, что это их грех, а не мой. Если бы я знал, что каким-то своим поступком сам вызвал эту болезнь, то эта мысль точно свела бы меня с ума. Да она бы разрушила мой мозг! Этого я очень боюсь. И это иррациональный страх. Но то существо, от которого я страдаю, может кого угодно свести с ума…

2 июня

На прошлой неделе я всерьез подумывал о том, чтобы сходить к врачу. Но об этом и речи быть не может. Конечно, я все время знал, что это лишено всякого смысла, но тот факт, что я готов рассматривать подобную возможность, свидетельствует о том, в каком отчаянии я нахожусь. Мне хочется схватиться за соломинки, пойти на любой риск, если есть хоть малейший шанс на спасение. Но я знаю, что должен вылечиться сам; любое спасение должно прийти изнутри.

Это жена внушила мне мысль о врачах. Естественно, не напрямую. Однажды заметила вскользь что-то насчет психиатров — кажется, что-то прочитала в газете, какую-то непонятную заметку, из которой запомнила это слово, и вспомнила о нем, когда разговаривала со мной, а потом намекнула и на заметку, ничего не говоря напрямую. Что ж, ее план сработал, потому что я и сам думал об этом, но это совершенно невозможно.

Меня задело то, что она заговорила о психиатре, а не о враче вообще. Ей не хуже моего известно, что это физический недуг. Я довольно часто ей об этом говорил. И все же отчасти она права. Никакой врач мне не поверит. Меня сочтут сумасшедшим и все равно отошлют к психиатру. А от психиатра не будет никакого толку, потому что он попытается вылечить несуществующее заболевание. То, что болезнь физического свойства, я могу доказать только одним способом — сделать так, чтобы они стали свидетелями перевоплощения, а этого нельзя допустить никогда!

При этой мысли я впервые за долгое-долгое время рассмеялся. Представляю себя в кабинете психиатра! Дело происходит ночью. Той самой ночью. Я лежу на спине на кожаной кушетке, а он сидит на стуле возле меня. Я рассказываю ему о своей болезни. Он слушает меня внимательно, время от времени кивая. Когда я заканчиваю свои объяснения, он начинает говорить тихим уверенным голосом. Он настоящий профессионал, с лысиной и в очках в золотой оправе. Сидит, положив ногу на ногу и держа блокнот на колене. Разговаривая со мной, он смотрит не на меня, а в свои записи. И я не смотрю на него. Я смотрю в окно. Я так живо представляю себе эту сцену. Я даже вижу его дипломы, висящие в рамках на стене. Эта стена находится напротив окна, и лунный свет отражается на золотых печатях. Рядами стоят огромные и тяжелые книги. Большой письменный стол. Я все вижу, потом снова перевожу взгляд на окно. Перевоплощение всегда происходит гораздо быстрее и проще, когда я вижу луну, а не сижу в клетке. И вот, чувствую, начинается. Врач продолжает говорить тихим голосом. Наверное, он внушает мне, что все это чепуха, что это невозможно, что это всего лишь плод моего воображения, заблуждение больного мозга. И поворачивается ко мне, чтобы четче донести до меня эту мысль. Заглядывает мне в глаза. И тут его лицо… вот что заставило меня рассмеяться… его лицо изменяется до неузнаваемости. Это холодное интеллигентное лицо ученого растворяется в вечности и превращается в примитивное и испуганное лицо его суеверных предков. А затем…