Кислород
Шрифт:
В центре комнаты стояли три стула, два напротив одного, а у стены — односпальная кровать с продавленным матрасом, на которой не было ни простынь, ни покрывала. На столике у кровати стоял будильник, рядом с ним лежал сотовый телефон. На одном из стульев сидела молодая женщина в черном платье — лицо у нее было настолько бледным, что казалось выскобленным, — и изучала Ласло холодным, полным высокомерия взглядом, от которого ему стало не по себе.
— Было бы здорово, — сказал Ласло, — если бы вы не смотрели на меня так.
— Но это зависит от вас, месье, — резко ответила женщина.
Эмиль жестом приказал ей замолчать.
— От меня? — повторил Ласло.
Он сел на стул напротив нее и словно
— Продолжайте, — сказал Ласло. И они приступили к делу.
3
Есть такой слух, может, правда, может, просто пилотская байка, что пассажирам экономического класса подается меньше кислорода, чем тем, кто летит классом повыше. Ларри не помнил, от кого он это слышал — может, даже от Ранча, — но, выбираясь из очередного омута дремоты, был готов согласиться, что этот слух имеет под собой основание, потому что в более счастливые времена он путешествовал по другую сторону таинственного занавеса и, как ему теперь казалось, действительно вдыхал более насыщенную смесь и чувствовал себя лучше. Живее и оптимистичнее.
Он протер кулаками глаза и повернулся, чтобы посмотреть на Эллу, но ее кресло оказалось пустым; он привстал и огляделся по сторонам — в проходах ее тоже не было. Они занимали два средних кресла из четырех в центральной секции прямо за крыльями. По одну сторону сидел американский студент, направлявшийся в летнюю школу в Оксфорд, — молодой человек с угреватым лицом, который всякий раз, обращаясь к Ларри, говорил ему «сэр». По другую — монахиня, азиатка по происхождению, которая крестилась и молилась во всеуслышание, когда самолет взлетал из Сан-Франциско, и Ларри был ей за это благодарен. Подобно большинству людей, он имел весьма смутное представление о механизме такого коллективного сопротивления силе тяжести и полагал, что будет лучше, если хоть один пассажир помолится об их благополучном приземлении. Выждав минут пять, он наклонился к монахине и спросил, не видела ли та его дочь.
— Дочь? — Она произнесла это слово, как будто оно было для нее в новинку, но, очевидно, поняла его, потому что с явной тревогой оглянулась на пустое сиденье, словно ребенок мог каким-то чудом выпасть из самолета и, пролетев сквозь толщу воздуха, утонуть в пучинах Атлантики.
— Думаю, она ушла, пока я дремал.
— Мы ее искать, — решительно заявила монахиня.
— Нет-нет, — запротестовал Ларри, — я один пойду.
Но монахиня уже встала с кресла.
— Меня зовут сестра Ким, — сказала она.
— Ларри Валентайн, — представился Ларри.
Он заметил, что помимо обычного монашеского снаряжения — рясы, четок, распятия — на ней были новенькие бело-зеленые кеды, украшенные написанным по-гречески словом «победа».
Они вместе пошли по салону мягко подрагивающего самолета, озираясь по сторонам. Сестра Ким остановила проходившую стюардессу и объяснила ей — на собственном диалекте, — что «джентльмен потерял свою маленькую девочку».
— У нее астма, — добавил Ларри, надеясь, что это оправдает присутствие монахини.
— Не волнуйтесь, — сказала стюардесса с резким английским выговором, — она не сможет далеко уйти в самолете, разве не так?
И
— Ингалятор у нее с собой? — спросил бортпроводник.
— Да, — ответил Ларри, вспоминая, как он положил его в нагрудный карман ее комбинезона, когда они ждали приглашения на посадку после надрывного прощания с Кирсти, которая отвезла их в аэропорт и проводила до самой регистрационной стойки, где несколько минут, присев на корточки и чуть не плача, сжимала Эллу в объятиях. Ларри чувствовал себя задетым, как будто перелет в его компании таил в себе угрозу для девочки. И тем не менее начался он не очень гладко.
На экранах молодые дамы в платьях времен Регентства принимали зашедшего в гости кавалера. Большую часть пассажиров клонило в сон, как всегда бывает при поездках на дальние расстояния. Сбросив обувь, они скучающе пялились вверх. Некоторые надели предоставленные бесплатно черные маски и спали или пытались спать. Не чувствовалось ни малейшего движения.
Новый этап поисков продолжался уже пятнадцать минут; процессия из мужчины, монахини и двоих бортпроводников шествовала по проходам, пока не наткнулась на пропавшего ребенка на верхней палубе, в одном из незанятых мультирегулируемых кресел клубного класса — девочка сидела, сна ни в одном глазу, по-видимому, замышляя очередную проделку. Бортпроводники изумились. Как ей удалось проникнуть сюда никем не замеченной? Но Ларри знал, что его дочь обладает таинственными способностями и что умение ускользать от взгляда взрослых, который, как частое сито, ловит лишь крупные предметы, — только одна из них.
— Ты всегда оставаться с папа. — Сестра Ким погрозила девочке пальцем и тут же подмигнула ей, назвав «милым ребенком».
Ларри взял Эллу за руку и повел обратно.
— Хочешь посмотреть кино, Эл?
Всадник мчался под дождем, черная блестящая фигура верхом на черной блестящей лошади. Но Элла предпочла раскраску из детского набора, который ей вручили в начале полета, и принялась закрашивать рисунки, нахмурившись от усердия, как будто раскрашивание было ответственным поручением от кого-то, облеченного властью, и имело скрытую от Ларри цель. Внутренний мир дочери становился для него все более чуждым. Он уже не знал даже самых простых вещей: счастлива ли она или, по крайней мере, довольна ли. По мнению Хоффмана, путешествие должно было пойти ей на пользу. Терапевтическое воздействие вкупе с фундаментальным человеческим опытом. Он заявил, что ему нравится, когда «его маленькие люди» встречаются с госпожой Смертью и жмут ей лапу. Кирсти тоже была «за», и Ларри оказался в меньшинстве. Но разве ребенку могло пойти на пользу то, что ждало их в Англии? Что случилось с бабушкой? Куда бабушка уехала? Нет. Он не мог разделить веру Хоффмана в способность детей противостоять грубой правде жизни. С чего ребенку быть сильнее взрослого мужчины?
Сестра Ким рассматривала книгу с фотографиями других монахинь. Руки у нее были маленькие и натруженные — настоящие рабочие руки, и Ларри спросил себя, было ли ее сердце таким же, потрескавшимся и рубцеватым от необходимости любить всех без разбора. Он спросил, не сможет ли она присмотреть за Эллой, пока он пойдет освежиться. Она согласилась, и, вытащив из-под кресла синий кожаный несессер, он направился в туалет, задвинул складную дверь кабинки и оказался лицом к лицу с собственным отражением. Освещение было неумолимо больше обычного. На лицо словно лег серый загар, даже волосы, светло-русая шевелюра, в которую калифорнийское солнце вплело золотые нити, выглядели заурядно и скучно. Под кожей проглядывали черты человека стареющего и слабого.