Кэш
Шрифт:
Сука? Сука? Я бросила осколки стакана в раковину, мои руки внезапно задрожали. — Я так рада, что ты дом...
— Заткнись нахрен. Я знаю, чем ты занимаешься. — Вот дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Он знал о занятиях и друзьях. Хорошо. Это было нормально. Я могла бы все это уладить. Мне просто нужно было поговорить с ним и сказать... — Трахаешься со всеми подряд, — обвинил он, взяв свой ремень и сложив его пополам, крепко сжимая концы.
— Что? Дамиан, нет! Я всегда была только с тобой...
— Не смей мне врать, грязная шлюха!
Внезапно мой взгляд упал на ремень, и я все поняла. О боже, я все поняла. Чувство, которое я испытала тогда, было трудно описать. Страх, да, но он отличался от любого страха, который я когда-либо испытывала, потому что был смешан с чем-то другим. Он был смешан с осознанием того, что в отличие от случайного ограбления на улице, это будет не единственный раз. Если мой муж собирался избить меня, он собирался продолжать избивать и дальше. Конца этому не будет видно. К горлу подступила тошнота, и мне пришлось с трудом сглотнуть, чтобы подавить ее.
— Я покажу тебе, что происходит, когда моя женщина уходит от меня. Наверное, я должен преподать тебе урок, а?
Его рука поднялась, откинулась назад, и все, что последовало за этим, была обжигающая, неописуемая боль от ремня, впивающегося в мою кожу. Она... ослепляла. Всепоглощающая боль. Это было все, что было за пределами этого мира, боль. Я быстро потеряла равновесие, рухнув на пол на четвереньки, чувствуя, как стекло врезается в мои ладони и ноги, когда я пыталась отползти, слезы текли по моему лицу. Стоя на четвереньках, я была в идеальном положении, чтобы он мог задрать мою юбку, сорвать трусики и приложить ремень к голой, незащищенной коже моей задницы. Затем поднялась тошнота, оставив меня с рвотными позывами на кухонном полу, когда ремень врезался в уже выступившие рубцы на моей коже.
— Ты принадлежишь мне, — прорычал он, присаживаясь позади меня, и я знала, что будет дальше. Так или иначе, я выбрала его. Я даже не потрудился сказать «нет». Если он уберет ремень, я позволю ему трахать меня до тех пор, пока у меня не откажут ноги. Ремень двинулся вверх, и я почувствовала, как он скользнул вокруг моей шеи, затягивая его в ошейник и дергая до тех пор, пока я не смогла даже попытаться вдохнуть. Именно тогда он вошел в меня.
После этого он оставил меня плакать на полу. И, Господи, как я плакала! Я никогда в жизни так не плакала — громко, достаточно громко, чтобы оповестить соседей, если они уже не слышали, как я кричу из-за побоев, и неконтролируемо, все мое тело сотрясалось от рыданий, которые, как я чувствовала, никогда не закончатся.
Он вернулся, когда я затихла, все еще плача, и я была почти уверена, что никогда не перестану плакать, поднял меня и понес в ванную, где он бросил меня на задницу, посмеиваясь, когда я закричала от прикосновения к открытым ранам на спине и заднице. Я с ужасом наблюдала, как он подошел к аптечке и схватил спирт, пинцет, тройной
— В следующий раз ты будешь вести себя правильно, Уиллс, — упрекнул он, взяв пинцет и принявшись вытаскивать стекло из моей кожи. Закончив, он щедро смазал меня антибиотиком и забинтовал, прежде чем перевернуть на живот и заняться ранами на спине.
Видите ли, это было... это не было сожалением. Он заботится обо мне? Это было не из-за раскаяния или беспокойства о моем здоровье. Он позаботился о моих ранах, потому что не хотел, чтобы у меня была хоть какая-то причина идти в больницу, чтобы у меня был шанс рассказать кому-нибудь, что происходит.
Он оставил меня в ванне, когда закончил мыть меня. Я не плакала. Я вдруг почувствовала, что не могу больше плакать. Мне было плохо. Так невероятно плохо.
Мой муж избил меня.
Я была избитой женщиной.
Я была клише.
Но я ничего не могла с этим поделать.
Я сделала то, что делала поначалу каждая попавшая в ловушку, подвергшаяся насилию женщина — я осталась.
Я осталась, и меня били по-разному, в зависимости от моего проступка.
Иногда это была избиение голыми руками. Иногда это снова был ремень.
Позже его голые кулаки врезались мне в лицо, в мои ребра.
Мне исполнилось двадцать четыре года, когда я решила, что больше не могу этого выносить. Накануне вечером Дамиан подумал, что шорты, которые я надела в магазин, были слишком откровенными, и когда я вернулась домой, меня назвали моими новыми именами: сука, потаскуха, тварь, шлюха. Затем он стянул шорты, о которых шла речь, и бил меня по заднице, пока я не обмочилась.
И я это сделала.
Само слово «сделала» приобрело совершенно новый смысл, когда я сидела в ванне, где он всегда имел дело с последствиями своего гнева на моей коже, и я вертела нож в руке, пытаясь решиться на это — погрузить его в запястье и тащить вверх по руке, разрезая вену и делая так, чтобы они не смогли вылечить меня, вернуть меня ему.
Я никогда больше не буду принадлежать ему. Никогда. У него никогда больше не будет шанса прикоснуться ко мне. Он никогда не сможет быть причиной того, что я плачу по ночам.
Если это означает, что мой единственный выход— вскрыть себя вены и покинуть этот мир, то так тому и быть.
Единственная проблема была в том, что... Дамиан вернулся с работы пораньше. Дамиан вернулся с работы, и я вскочила, спрятав нож за спину, когда он без стука распахнул дверь ванной. В моей жизни не было такого понятия, как уединение. Как-то раз он стоял там и смотрел, как я вытаскиваю тампон, и ничто никогда не было так унизительно.
— Почему ужин еще не готов? — потребовал он, уже готовый к драке.