Кенгуру
Шрифт:
— Йоцо рассказывал, ты в последнее время захаживаешь к ним...
— Ну, предположим.
— Кончится тем, что мне придется тебя наказать.
— За что, Ворон?
— За длинный язык.
— И ты меня накажешь?
— Накажу. А как — еще придумаю.
— Ой, как интересно! Обязательно скажи, когда будешь наказывать,— захихикала Пётике.
Варью только рукой махнул. Медленно поднеся к губам мартини, он собрался было выпить, но тут сообразил: ведь он только что опустошил свой стакан, а тот снова полон. Он посмотрел на Жожо. Та как раз угрожающе меряла взглядом Пётике. Варью понял, что дело пахнет керосином, и сунул стакан
— Выпей-ка это, милая.
— Ворон...
— Выпей!
Жожо выпила и сразу поднялась.
— Пойдем отсюда, Ворон.
На террасе «Мотылька» загремел хор:
— Карр... Карр... Карр... Карр...
Варью, уходя, величественно сделал ручкой. Вообще он держался сегодня как какой-нибудь министр или президент, плененный неприятелем. Жожо это ужасно раздражало.
— Дай-ка мне ту салфетку,— сказала она на улице.
— Которую Йоцо оставил?
— Я только прочту.
— Не дам. И вообще Йоцо не пишет писем на салфетках.
— Значит, девка написала?
— Ты же спрашивала у тети Манци. Даже ей не веришь?
— Не верю. Она тебя покрывает. Ты каждую субботу у нее два мартини пьешь. Вот она и не выдает мне твоих девок.
— Жожо... Тетя Манци — порядочная женщина.
— Конечно. Только ты у нее любимчик. Она тебе все прощает.
— Ничего такого не замечал.
— Варью, дай мне салфетку... Я прочесть хочу.
— Не дам. Из-за твоей настырности. А мог бы дать... Никаких секретов там нету, только хорошая весть. Но все равно не дам...
— Значит, ты не любишь меня.
— Ты знаешь, пожалуй, и в самом деле не люблю.
— Врешь! Я уверена, что любишь. Зачем ты со мной пошел, если не любишь?
— Ах ты злючка! — Варью схватил девушку за плечи, притянул к себе.
Они долго целовались в тени раскидистой акации. С листьев падали капли, текли за ворот, но они этого даже не замечали. Через тонкую ткань Варью ощущал тепло девичьего тела, взволнованное биение ее сердца; его захлестнула горячая волна желания.
Когда они двинулись наконец дальше, Варью вытащил из кармана свернутую салфетку и протянул ее Жожо.
— На, читай. Йоцо хорошую весть мне сообщил. Это — главное. А остальное — ерунда.
— Ерунда?
— Прочти, что пишет Йоцо, тогда поймешь.
— Не буду я читать. Не хочу копаться в твоих делах. Если ты говоришь, что это от Йоцо, значит, так оно и есть. Я верю тебе, Ворон...
— А говорила только что, тетя Манци меня покрывает...
— Может, и покрывает. А я все равно верю, что это от Йоцо.
— В самом деле от Йоцо. Прочти.
— Не хочу читать. Раз ты говоришь, мне этого достаточно. Убери.
Варью снова обнял Жожо и стал ее целовать. Прикусив зубами мочку ее уха, шепнул:
— Хорошо с тобой...
Жожо вдруг высвободилась из объятий Варью и вынула из сумки маленький сверток. Развернув бумагу, подбежала к фонарному столбу. В руках у нее была игрушка — светло-серый замшевый кенгуру.
— Тебе в день ангела дарю, если ты не кенгуру! — высоким голосом, нараспев сказала она и рассмеялась звонко, по-детски.
«Вот он, секрет»,— думал Варью, принимая подарок, счастливый и немного смущенный. Кенгуру с этого момента всегда напоминал ему о Жожо. Случалось, конечно, что напоминал и о светловолосой девчонке, которую он подвез до Пакша и с тех пор не видел...
Обнявшись, они медленно пошли по улице, обходя блестевшие под фонарями лужи. Останавливались перед витринами,
— Йоцо недавно был в Марселе и ел там ракушек,— сказал Иштван Варью.
Жожо передернулась под его рукой и ответила только:
— Фу!..
Из подвального клуба доносилась музыка. Медленно, то и дело останавливаясь и целуясь, они миновали вход. Дальше шли магазины одежды, лавка стекла и фарфора, потом, между женской парикмахерской и прачечной, зал игральных автоматов. Варью и Жожо остановились перед огромными, ничем не занавешенными окнами и стали смотреть, что делается в зале. Ребята и девчонки из Х-го района обступили игральные столы и флипперы. С улицы казалось, что зал наполнен туманом или дымом. Варью вспомнил, что Жожо когда-то очень любила играть на флиппере. Он обернулся к ней, покрепче взял за талию.
— Хочешь сыграть?
— Спасибо,— ответила Жожо и поцеловала Варью.
Они вошли. Внутри табачный дым стоял столбом — хоть топор вешай. Против двери, на стене, висели две таблички: «Не курить» и «Вносить и распивать алкогольные напитки строго воспрещается». Вокруг игральных автоматов толпились длинноволосые молодые ребята в джинсах и девчонки в мини и в юбках «банан». Многие жевали резинку. Как раз в тот момент, когда Варью и Жожо вошли в зал, старичок смотритель, тактично отойдя в сторонку, к окну, открытому во двор, присосался к плоской бутылочке. Из окна в зал вливалась темнота и влажный воздух. Пять-шесть парней и девчонка в джинсах сидели на полу, под стенкой, равнодушно глядя перед собой и что-то жуя. Один из сидящих, бородатый парень, играл на губной rapмонике. Время от времени он останавливался, вытряхивал из гармоники слюну и снова принимался пиликать. Варью уставился на парня с гармоникой, потом толкнул Жожо:
— Что это он играет?
— «Ночью у казармы, у больших ворот...» Как там дальше?.. «Ночью у казармы, у больших ворот...» Отец всегда эту песню начинает петь, когда сильно выпьет. Старая какая-то песня... «Ночью у казармы, у больших ворот...» Нет, не могу вспомнить.
— И не вспомните. Лили Марлен пела эту песню в сорок третьем.
Они подняли головы — перед ними стоял смотритель.
— Вон там автомат как раз свободен... Подойдет?
— Подойдет,— сказал Варью.
— Опустите две монеты по два форинта, и можно играть...
— Да мы знаем...
— Бывали здесь? Что-то я вас не помню...— Старик снова показал на парня с губной гармошкой.— В войну это самый знаменитый шлягер был. Солдаты генерала Роммеля распевали ее каждый вечер. Ехали на танках по пескам и пели. А ветер разносил песню по пустыне...
Когда смотритель отошел, Жожо взглянула на Варью и улыбнулась:
— Спорим, что я две тысячи очков наберу.
— Ого! Не слишком ли много?
— Ну, на что спорим?
— На кружку пива.
— Э-э, так не пойдет. Поспорим лучше на кенгуру.— Жожо взяла игрушку у него из рук и поставила на верх флиппера.— Если наберу две тысячи, то ты совсем и не превращался в кенгуру, просто это тебе померещилось. Тогда кенгуру твой, пусть он остается у тебя. А если, скажем, будет только тысяча девятьсот девяносто девять, то, значит, ты все-таки превратился в кенгуру. Вот так... Тогда я у тебя игрушку забираю: зачем настоящему кенгуру еще и игрушечный? Тогда он будет у меня, чтобы я не страдала, чтобы у меня тоже был хоть какой-то кенгуру. Ладно?