Чтение онлайн

Я повторил сказанное, как считалку, и провалился в темноту. Позже, когда я очнулся ранним утром, лежа на деревянном крыльце, у дома, я забыл все, что нужно было запомнить до тридцати лет. Мне казалось, что это был обыкновенный сон. Обыкновенный сон обыкновенного мальчика.

Теперь же я вновь увидел этот свет. Он появлялся и раскручивался где-то справа от меня в небе. Тем временем существо с крыльями и когтями подлетело ко мне и начало обнюхивать, тяжело вдыхая воздух через свои маленькие черные, почти провалившиеся ноздри. Фасетчатые огромные глаза рыскали в пространстве в поисках… меня. Да-да, она явно искала меня.

– Сестренки, – вдруг взвизгнула она и ощерила свой клыкастый рот, –

я просто чувствую, что он где-то здесь. Помогите мне найти этого глупца.

При этом она встала на задние конечности и затрясла передними в воздухе, как дикая лошадь. Ее «сестренки» начали по очереди заходить на посадку, и вскоре они уже окружили меня, лежащего бездыханно на крыльце. Свет тем временем приблизился вплотную, и я услышал знакомый голос:

– Ну, наконец-то, ты вышел на связь, – с некой ноткой задора и юмора произнес он из облака света, – а я уже думал и гадал, что тогда, в твоем детстве, это была простая и глупая случайность.

– Я вновь умер? – прошептал я.

– Теперь уже почти так и есть, – расхохотался голос и тоже перешел на шепот: – Знаешь, эти девчушки, что прилетели от врат смерти, не шутят. С ними не забалуешь. Сейчас одна из них учует тебя, и они потащат свою добычу по всем кругам ада. По полной программе, родной.

– Что мне делать?

– Для этого здесь и появился я, твой сфинкс, – торжественно произнес голос и сделал театральную паузу. Видимо, в надежде на какие-нибудь хиленькие аплодисменты. Но, не дождавшись их, он продолжил: – Эти существа называются фуриями. Они охраняют мир мертвых от мира живых. Живут преимущественно на берегах реки мертвых. В камышах или небольших заводях. Питаются душами детей. Да, это любимое их лакомство. Вернее, не душами, это примитивное понятие сущности загробного мира. Как и само понятие загробного мира как такового.

Тем временем одна из фурий подкралась к моему лицу на расстояние спичечного коробка. Я отчетливо почувствовал вонь из ее пасти. Ужас сковал мое сознание.

– Главное, не смотри ей в глазки, – прозвучал спокойный совет из облака света, – она не увидит тебя, пока ты не посмотришь ей глубоко в глаза и не испугаешься. От силы, что грозит тебе, это небольшой штамп, или, как его правильнее назвать…северный поток. Позже ты поймешь, что я имею в виду. А пока же просто расслабься.

– Что такое северный поток, или штамп?

– Мир мертвых, несколько иной, чем представляете себе его вы, люди. Он намного сложнее и проще ваших представлений. Существа, в нем обитающие, питаются не столько душами, сколько переживаниями. Пыльцой, слизанной с душ. Они, конечно, могут утащить сейчас тебя с собой в глубокие камышовые заросли Стикса и слизывать твои переживания до скончания дней. Но у меня, дружище, на тебя планы.

– Какие еще планы?

– Так вот, мир мертвых – это серьезно. Некоторые думают, что ад находится в определенном месте, где черти в котлах варят людей в кипящем масле. Отчасти это так и есть. Есть только одно «но». Если это место находится в твоем уме, то значит, это определение вполне себе верно. Ум – это не какое-то отдельное царство. Это пространство для деятельности. Ум существует отдельно, а разум – отдельно. Разум в данном случае – это то, что составляет часть души, то есть личности, обитающей в сердце. Качество характера и опыта переживаний – это разум. А сам опыт – это, скорее, ум. Вот фурии и питаются этим опытом. Как и все оборотни, живущие в области ума. Поглощая легкий налет с поверхности твоего энергетического поля, они делятся чём-то своим. А оставлять это себе или выбрасывать – решать тебе.

Тем временем одна из фурий подкралась ко

мне еще ближе и начала стегать длинным черным раздвоенным языком в воздухе, как кнутом. Осторожно ухватившись за мое предплечье своими морщинистыми пальцами с когтями, она завибрировала, как стиральная машинка при отжиме в тысячу оборотов. Тело мое тоже завибрировало, я открыл глаза и нагло уставился в её темно-зеленые, почти черные зрачки.

У меня будто выключили звук, заменив его в голове лёгкой прелюдией из музыкальных нот и пения хора. Хор пел о чём-то простом, о молоке или о хлебе. О дороге, что, может быть, уходит в небо, или ручье, который пережил многих и переживёт меня. Зелень её глаз пьянила и завораживала. Они немного потемнели и даже отчасти приобрели кофейный оттенок. И в тот же миг стали жёлтыми до невозможности. Зрачок растворился в этой невыносимой желтизне. И вихрем ушёл ко дну. Я отправился за ним. Меня просто засасывало в это солнечное море водоворотов и откровений. Я как будто подобрался к самому хрусталику и сквозь толщь её взгляда увидел длинный тёмный коридор. Запахло сыростью. Я словно протискивался сквозь неудобный сырой сумеречный тоннель. Левой рукой я шарил вдоль старой кирпичной стены, постоянно стряхивая с неё паутину и неизвестно еще какую мерзость. Вдруг моя ладонь в темноте наткнулась на преграду.

Он стоял ко мне в пол-оборота и тяжело дышал. Я прищурился и разглядел невысокого лысеющего человека в длинном пальто и кепке. Он достал из стального портсигара сухую папиросу и, учтиво прищурившись, попросил огоньку.

– Что вы тут делаете? – спросил я.

– Я, в отличие от вас, милостивый государь, – ответил он, картавя, – нахожусь в привычном своём состоянии. Я, как говорят немцы, der Geist der Zeitlosigkeit. А вот что здесь делаете вы? На тупого контактёра из партийных экстрасенсов вы не очень-то похожи. Где вы совершенствовали своё НЛП?

Я замешкался. Достав из кармана зажигалку, чиркнул несколько раз, осветив его лицо. Оно показалось мне удивительно знакомым. Так выглядит твой самый обычный старый сосед. Тот, кто всегда рядом. У кого не стыдно попросить сахару и спичек. Кому нестрашно занять до получки. «Раздавить» с ним пол-литра в гаражах.

– Наверняка у меня нет утвердительного ответа на этот вопрос, – произнёс я и почему-то расхохотался. Он взял из моей руки зажигалку, несколько раз крепко затянулся прикуренной папиросой и неожиданно извлек из кармана своего пальто огарок свечи.

– В храме на петроградке спиздил, – прошептал он, перекатывая папиросу одними губами в правый угол рта, – за такую кто-то по-хорошему полтину выложил. За сорокоуст или во здравие. А я вот таков шельмец, батенька, оказался мерзавцем. Ну да нам с вами народ многое простит. Должен простить. Вернее, не простить не может. Христиане все-таки. Хотя и редкостные эгоистичные свиньи.

Он зажег огарок и в тоннеле стало уютнее.

– Куда пойдём? – как-то отстранённо спросил я, а потом добавил: – Странно вы говорите!

– Пиздеть легче, чем носить бревно. Последний раз доводилось мне общаться с человеком вроде вашего еще при Никите Сергеевиче, в оттепель. – Он почесал огромный морщинистый лоб, спускаясь вертлявыми желтыми пальцами к рыжей редкой бороденке. – Там одна дамочка вызывала мой дух посредством электрического тока и банки с царской водкой. Дура редкостная. Я ей причинное место показал и был таков. А знаешь, что им всем от меня надо?

– И чего же? – спросил я как можно равнодушнее.

– Я единственный, знаю где находится комната, – очень тихо проговорил он и, не церемонясь, выкинул окурок прямо мне под ноги.