Чтение онлайн

Актриса низко кланяется, так что косы, уложенные короной вокруг головы, свободно падают, почти касаясь досок сцены.

– Интересно, это был парик или ее собственные волосы? – задавалась вопросом Ника, выходя из театра после спектакля. Ведь ей предстоит еще сегодня рассказывать дома, как выглядела Актриса, которую ее мать видела до войны, когда в том же бархатном платье она была на какой-то премьере.

– Откуда у нее могут взяться волосы пшеничного цвета? – По лицу толстощекой Барбары было заметно, что она всерьез задумалась над вопросом подруги. – Наверное, крашеные.

Они стояли у входа в театр, в вечерних сумерках, пропитанных сыростью,

под желтым тусклым светом фонарей. И тогда к ним подошел парень в сапогах и в ветровке и со смущенной миной простака-приезжего спросил, не знают ли они, где находится театр Словацкого. Ника указала на вход за их спиной и в этот момент поняла, что парень дурачится, что он просто хочет заговорить с ними, ибо второй его вопрос звучал так: все ли девушки в Кракове такие хорошенькие?

– Хорошо еще, что они не такие глупые, как вы. – Ника фыркнула, словно рассерженная кошка, но парня это вовсе не смутило, и он спросил, где может с ней встретиться.

– Темной ночью в подземелье во время затемнения, – засмеявшись, парировала подруга Ники. – Ведь тогда вы ее и вовсе не узнаете.

А парень вдруг протянул палец к щеке Ники и указал на родинку, что была у нее под глазом.

– По ней я бы всегда ее узнал! Кисмет, что значит судьба.

Девушки прыснули и, взявшись под руки, быстро зашагали вперед.

Дома Ника рассказала о спектакле, об Актрисе, и ни словом не обмолвилась о парне в ветровке. Но, засыпая на постели за шкафом, она вспомнила, как он пытался заговорить с ними, вспоминала его вопрос, все ли девушки в Кракове такие хорошенькие. Это тоже случилось с ней впервые…

Юр приехал в тот день практически в полдень. Его документы были как будто в порядке, но при виде милицейского патруля он вышел из вагона на другую сторону путей. Доехал на трамвае до Раковицкого кладбища. Потом прошел еще немного пешком до домика с неоштукатуренными стенами. Там жила тетка Михалина. Но дверь ему открыла совсем чужая женщина. Она посмотрела на рюкзак, на сапоги, на истрепанную ветровку и висевшую на боку холщовую сумку. В дом она его не впустила. Позволила только оставить рюкзак и сумку. А если он назвался родственником, то, верно, знает, что Михалина работает в Театре Словацкого? Да, он об этом знал, знал, что она там работает постижером [3] и костюмершей.

Юр нашел тетку в театре, в котором царила предпремьерная суматоха. Тетку Михалину его визит застал врасплох, как и то, что он хочет у нее остановиться: сейчас у нее жила родственница мужа, которая укрывалась здесь после Варшавского восстания. А сам Юр, уж не пытается ли и он, случаем, спрятаться у нее от властей? Нет, заявлял он, ни от кого он прятаться не намерен. Он хочет наконец жить, собирается стать студентом. Ведь найдется же у тетки, наверное, хоть какая-нибудь конура для него?

Горбатая тетка Михалина с плоским, что твоя камбала, лицом, велела ему подождать у театрального входа: когда премьера закончится, они вместе пойдут к ней домой.

Именно тогда он и увидел среди выходившей из театра публики тех двух девушек. А когда спрашивал, все ли девушки в Кракове такие хорошенькие, то думал он в этот момент только об одной, о той единственной, у которой была родинка на щеке…

Воздух стал легче, чем еще день или два тому назад. Май набирал силу на бульварах – Плантах, зеленели газоны вокруг Вавеля, на стоянке для дрожек воробьи, весело чирикая, прыгали под ногами

у лошадей, запряженных в дрожки, копались в конском навозе и своим неугомонным чириканьем возвещали о наступлении весны.

Ника остановилась на площади Марии Магдалины, с улыбкой наблюдая за стайкой голубей, рассевшихся на белых стенах костела Святых Петра и Павла на улице Гродзкой. Переступая с лапки на лапку, они смотрели со своей высоты на серо-бурых прохожих, спешивших внизу по улице один за другим, словно муравьи. Все торопились куда-то вперед, как будто хотели догнать кого-то или убежать от чего-то. Они несли свертки, рюкзаки, узелки и производили впечатление участников великого переселения, когда берут с собой все, что имеют. Весна обходила их стороной, она их не касалась. Они двигались вперед, сталкиваясь на тротуаре, уперев взгляд в свои ботинки, и при этом не намеренные никому уступать дорогу, как люди, которым удалось уцелеть и спасти свою жизнь во время войны и которые теперь не собираются ничему и никому подчиняться…

Это произошло неожиданно. Ника была уже возле Рыночной площади, когда с улицы Гроздкой на площадь въехал открытый грузовик марки «ЗиС» с портретом Сталина, укрепленным над шоферской кабиной, а сидящие на коробе кузова советские солдаты вспарывали воздух очередями из автоматов.

И вдруг толпа на мгновение замерла и тут же рассыпалась в испуге. Голуби с хлопаньем крыльев вырывались из-под ног людей, послышались крики, и люди, которых Ника только что видела вокруг, разбежались, как будто пытаясь найти хоть какое-то убежище. Но почему некоторые из людей бросаются обниматься? Что это, жест отчаяния или радости? И откуда раздаются эти звуки колоколов?

Она добежала до Мариацкого костела, успевая внимательно смотреть по сторонам. С улицы Флорианской на Рыночную площадь на огромной скорости въехал газик с советскими солдатами. Она увидела поднятые вверх автоматы. Видела, как на мостовую сыплются автоматные гильзы, напоминавшие золотые зерна кукурузы, когда их освобождают от шелухи. Нике хотелось бы услышать, что кричат люди, но в этом гвалте слова были подобны обрывкам бумаги, которые уносит ветер. Оказавшийся рядом с ней милиционер сорвал с плеча винтовку и открыл стрельбу поверх здания Сукенниц, передергивая затвор раз за разом. Люди сбивались в группки, махали руками, а она стояла посреди Рыночной площади, ничего не понимая и лишь ощущая тяжесть портфеля с учебниками для первого класса лицея.

И тогда раздался звон колоколов с башни Мариацкого костела. Поначалу колокола робко, как бы вполголоса охнули, но через минуту их густой, могучий звук разнесся над Рыночной площадью, разливаясь по всем улицам.

Этот колокольный звон, словно пытавшийся заглушить беспорядочный хор человеческих голосов, сумасшедшую стрельбу и хлопанье крыльев испуганных голубей – все, что творилось сейчас вокруг нее, было симфонией конца войны. Ее подхватил какой-то парень и начал кружить в сумасшедшем танце. Она ощущала на своих плечах его сильные руки, все вокруг вертелось в вихре, пока у нее вдруг не закружилась голова и она не выпустила из рук портфель. Ника, осев на колени, хотела его поднять, но парень оказался проворнее, он уже держал в руках ее портфель, и, когда их лица сблизились, он притянул Нику к себе и поцеловал прямо в губы. Ника оттолкнула его, в возмущении хотела вырвать свой портфель, крикнуть ему прямо в лицо, что это хамство, что это недопустимо, но не успела, так как парень улыбнулся ей как-то озорно и как будто даже чуть беспомощно.