Чтение онлайн

— Нет, в первую голову — именно в тяжких, неутихающих страданиях по какой-нибудь нищей деревушке Петуховке, увязшей среди непроходимых болот, среди жалких осинок и тонких березок, — вскинулся Бунин.

Потом, чуть подумав, уже спокойным голосом добавил:

— Конечно, есть и другие причины: наша эмигрантская бедность и, признаемся честно, положение людей… как бы это сказать, ну… Одним словом, положение людей, живущих не у себя дома, а на чужбине, по милости хозяев, как бы те снисходительно к ним ни относились. Впрочем, велика ли милость сия? Сколько

раз вспыхивало антирусское настроение в той же Франции! А пакт Молотова — Риббентропа? Ведь до рукоприкладства доходило, до уличных эксцессов, будто это мы, несчастные изгнанники, виноваты в том, что Сталин с Гитлером заигрывал.

— Это совершенно справедливо, — вздохнул князь Кугушев. — У нас, к примеру, никого друзей среди французов не появилось, хотя живем здесь уже двадцать лет.

В разговор горячо вступила Ася Кугушева:

— «Не появилось»! Скажи точнее — убавилось. — И она продолжала: — Когда мы жили в России, то очень дружили с двумя французскими семьями-парижанами. Они частенько приезжали к нам, мы им никогда не позволяли останавливаться в гостиницах. У нас был хороший дом с прислугой, поваром и даже с личным шофером. Они постоянно звали нас к себе в гости, в Париж. И когда мы бывали у них, они всегда были с нами удивительно приветливы. С одной из этих семей в 1913 году мы даже ездили в Италию и Швейцарию. Но когда мы превратились в беженцев, то их горячее расположение моментально остыло…

— Да уж, никому мы, бедные русские, не нужны, — глубоко вздохнула Вера Николаевна, произнеся фразу, которую много раз слыхала от мужа.

Бахрах, грустно улыбнувшись, проговорил:

— Но есть еще нечто, о чем мы мало думаем, еще меньше говорим, но что, на мой взгляд, является первопричиной нашей обособленности.

Все с интересом воззрились на Александра Васильевича, а Бунин округлил глаза:

— Ну-ну?

— Характеры у нас слишком своеобразные.

— И даже беспокойные, — с некоторой ядовитостью произнесла Магда. — Уж сколько французы натерпелись от дебошей, драк, политических акций различных партий — от эсеров до синдикалистов, монархистов и экстремистов.

— Как много было шума после убийства кадета Владимира Дмитриевича Набокова в 1921 году, — произнесла Вера Николаевна.

— Но зато какая благородная смерть! — воскликнула Ася. — Ведь стреляли в стоявшего рядом Милюкова, а Набоков заслонил его.

— Да, — задумчиво произнес Иван Алексеевич. — Такая самоотверженность в духе русского народа.

* * *

Пришла пора прощания, но никто не торопился уходить, все словно ждали: что еще скажет Бунин?

И он сказал главное:

— Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье… Старого не вернешь, сердце кровоточит от боли!

1

В марте 43-го года с Буниным случилось странное происшествие. Однажды ясным, прозрачным утром вместе с Бахрахом он отправился

на автобусную остановку. На древнем и вдребезги разбитом, словно пережившем бомбежку, автобусе они направились в Ниццу.

В этом милом городке, где теперь чуть не на каждом шагу слышалась русская речь, Бунин направился в излюбленное кафе на Приморском бульваре. Как обычно, показывая безрассудную храбрость, на весь зал ругал Гитлера, Муссолини, войну, голод. Доносчиков в то время развелось не меньше, чем где-нибудь в Берлине или Москве, и отчаянный нобелевский лауреат явно испытывал судьбу.

Бахрах краснел, бледнел, потел, но унять своего великого собеседника никак не умел.

Вдруг какой-то невзрачно одетый человек в низко надвинутой велюровой шляпе направился к их столику. Лицо у него было явно славянским — скуластым, белобрысым, с умными, настороженными глазами.

На мгновение задержавшись, он быстрым движением сунул под локоть Бунина какую-то бумагу.

Иван Алексеевич сразу почувствовал себя заговорщиком. С нарочито спокойным лицом он как бы невзначай засунул бумагу в боковой карман.

Поспешив закончить завтрак, они пошли к морю. Бахрах деловито огляделся и шепотом дал команду:

— Никого нет, доставайте листовку!

В том, что это листовка Сопротивления, они оба не сомневались. За чтение подобного документа грозило суровое наказание— вплоть до концлагеря. Гитлеровцы шутить не любили!

Торопливо расправив бумагу, свернутую вчетверо, Бунин прочитал и ахнул: это было своеобразное послание Милюкова ко всем соотечественникам. Оно размножалось на пишущих машинках и распространялось среди русских. Называлось послание «Правда о большевизме». Оккупационное радио обозвало Милюкова «сталинским холуем и рабом Кремля», но содержание памфлета не огласило.

Здесь следует кое-что пояснить.

Еще осенью 42-го года от Алданова в Грас пришел второй номер «Нового журнала», который, напомню, Марк Александрович вместе с Михаилом Цетлиным стал издавать в Америке вместо почивших «Современных записок». (Замечу, что «Новому журналу» была суждена завидная судьба, он выходит по сей день, уже полстолетия.)

Алданов засыпал Бунина просьбами: «Иван Алексеевич, высылайте нам свои рассказы».

И Бунин посылал в Нью-Йорк бандероли, с трудом наскребая франки на почтовые расходы.

В первом номере «Нового журнала» появились два рассказа — «В Париже» и «Руся», во втором — чудная и трогательная новелла «Натали», в третьем — «Генрих», в четвертом — «Таня». Бунинское творчество неизменно оценивалось высоко — его рассказы открывали номера.

Так вот, получив второй номер, Иван Алексеевич внимательно его прочитал. Две статьи обратили особое его внимание. Первая— известного публициста Николая Тимашева — «Сила и слабость России». В ней он писал, что следует в сей грозный для родины час забыть о политических распрях и о ненависти к большевикам. Не бороться с советской властью, следует всячески содействовать ее победе над гитлеризмом, это нравственная задача каждого россиянина.