Катастрофа
Шрифт:
Июньское бегство нанесло непоправимый удар по его бюджету. Он потратил — по сути, на ветер! — все, что у него оставалось от «добрых времен». Он отлично понимал — впереди ждут его трудные, а может быть, страшные времена. И он, стиснув зубы, повторял:
— Поеду, поеду… Но не в США!
И он продолжал следить за военными событиями с некоторым любопытством, но словно несколько отстраненно — дескать, события серьезные, однако… Ведь это не Россия, слава Богу, воюет!
3
И вновь дневники:
«20. 8.40.
…Как
На следующий день, 21 августа перед вечерним чаем отправились гулять — необыкновенный случай! — «всем семейством». Солнце только-только скрылось за лесистым холмом. В воздухе сухо пахло елью. Внизу, в старом городе, в домах начали зажигать огни. Зуров и Магда стали обсуждать убийство Троцкого.
— Кто только не владел Россией! — грустно усмехнулся Бунин. — Был бледный офицер, любивший поглаживать свои красивые усы…
— «Малообразованный офицер» — так его назвал Толстой, — вставила Галина. — И какая ужасная смерть!
— Разве он мог думать, какой смертью погибнет сам и вся его семья? И вообще, что может быть страшней судьбы всех Романовых и особенно старой царицы, воротившейся после трагедии опять в Данию. — Бунин остановился, разглядывая сизую дымку, заволакивавшую долины. — Велико безобразие мира. И лишь природа вечно утешает нас.
Вера Николаевна посмотрела на мужа:
— А разве Троцкий, добравшийся до вершин власти, мог предвидеть?..
— До Троцкого был еще наш друг — этот неврастенический Онегин с моноклем в глазу — Керенский. «Мне отмщенье и аз воздам»: почему никто не хочет думать об этом? Бог дал человеку разум для добрых дел: прощать ближних, увеличивать добро в мире. А о чем думал в свою последнюю минуту этот сын колониста Херсонской губернии Лейба Бронштейн-Троцкий? Хоть раз вспомнил о душе и совести, когда разорял чужие гнезда, когда миллионы людей делал несчастными? Подумал ли о том, что должны были испытывать в свой последний миг дети «бледного офицера»? Зло всегда возвращается на голову того, кто его выпустил в мир! — убежденно проговорил Бунин.
В лесу сгустились сумерки. Затих птичий гомон. Только с настойчивой невозмутимостью долбил дерево дятел. В просветах елей виднелось потемневшее небо с яркой подкладкой легких облачков.
Галя возобновила разговор:
— Что Троцкий, без Ленина он ничего не мог бы…Ленин — политик гениальный, — поддержал Зуров.
Бунин усмехнулся:
— Ленин — это гениальный заговорщик. Он знал, что нужно делать, пока не был у власти. Но едва ее захватил, как тут же растерялся. Он не был в состоянии наладить нормальную жизнь государства. Вся его исключительная энергия направилась на разрушение— уничтожение собственного народа, ломку православной религии
Бунин шел в гору легко, свободными широкими шагами. Его спутники еле поспевали за ним, тяжело дышали. После поворота дороги забелела ограда «Жаннет».
В силу творческой привычки завершать сюжет Бунин закончил:
— Русский народ в своей массе, как это нам ни обидно, не только не проникну лея к Ленину ненавистью — как он этого вполне заслужил, но вполне боготворил его при жизни, а теперь сделал из него просто какое-то языческое божество, кумира.
— И почему это произошло? — спросил Зуров.
— Потому, что большевики — это непревзойденные мастера по созданию мифов. Создали миф: коммунисты, дескать, это «борцы за счастье народное». И миллионы в это поверили. А если бы этот народ сумел узнать содержание какого-нибудь приватного разговора в среде высших большевистских сановников, понял бы их цинизм, наплевательское отношение всех этих «вождей» к народу — не поверил бы собственным ушам и собственному разуму.
— А Сталин?
Все подошли к входу на виллу, даже отстававшая Вера Николаевна подтянулась. Теперь с интересом слушали Бунина.
— Сталин, думаю, мудрее всех из ленинской банды, мудрее и самого Ильича. Даже не столько мудрее, сколько ближе к земле, к народу. Его беда — он недоучка. Хуже того — он благоговеет перед людьми учеными. Первоначально он воспринял ленинизм как догму, созданную мудрыми учеными — Лениным, Марксом. И, отгоняя сомнения (а они у него должны быть!), пошел по их дороге. А теперь, когда он имел возможность неоднократно убедиться в химеричности их «учения», не может ни повернуть вспять, ни изменить чего-либо. Ему остается лишь производить ремонт этого «учения» на ходу, по возможности ближе подгоняя к реальной жизни эти мертворожденные догмы.
— Сколько лет такая система может существовать? — полюбопытствовала Галина.
— Боюсь, что долго. Нам при жизни вряд ли увидать Россию, стряхнувшую с себя большевистскую идеологию. Ведь, к несчастью, миллионы колхозников и совхозников горячо поддерживают ее, верят в «светлое будущее». В этом сила большевизма. Вот когда разочаруются в коммунизме самые темные маньки и ваньки, вот тогда он, этот тоталитарный строй, существовать перестанет. Хватит политбесед, — улыбнулся Бунин. — Пошли пить чай. Тем более что есть у нас нечто актуальное. Увы, за кратчайший срок Франция оказалась на коленях…
* * *
Поздним вечером, когда одинокая светлая звездочка горела яркой изумрудинкой против бунинского окна, он записывал в дневник:
«…Да, да, а прежней Франции, которую я знал 20 лет, свободной, богатой, с Палатой, с Президентом Республики, уже нет! То и дело мелькает это в голове и в сердце — с болью, страхом — и удивлением: да как же это рушилось все в 2 недели! И немцы — хозяева в Париже!»
Бунин, с глубоким уважением всегда относившийся к Франции и ее замечательному народу, все же много раз в семейном кругу говорил: