Кастрюк
Шрифт:
– Непривычны, Миколай Петрович, - захихикал тот. Трубочку вот, а то шкалик- другой красенького - это мы, старики, любим!
– А я было к вам по дельцу, - начал Николай Петрович отдуваясь.
– Ездил повещать на Мажаровку... надевай шапку-то, Семен!.. да вот, кстати, и к вам. Девок своих не пошлете ли ко мне?
– Аль еще не сажали?
– спросил дед участливо.
– Запоздали нынче... не я один.
– Запоздали, Миколай Петрович, запоздали...
– Я...
– продолжал барин и вдруг так зычно гаркнул: "балуй", что дед
– Немножко-то посадил, - опять начал барин, - а пора и совсем управиться. Девчонок-то своих и турили бы ко мне.
– Разя один совладаешь, Миколай Петрович?
– Да ты скажи своим-то...
– Солдатка-то дома, что ль?
– спросил дед деловым тоном у подошедшей старухи и замялся.
– Кабы солдатка была, она бы сбила, - сказал он, как бы оправдываясь.
– А я, сударушка, дома ноне сижу... Мне и отойтить нельзя... Кабы прежнее мое дело, покоситься там али под паринку, - я бы единым духом.
– Жалко, - сказал барин задумчиво.
– Видно, вечерком заверну, - и взялся за вожжи.
Чтобы как-нибудь задержать его, дед вдруг сказал:
– Ты, сударушка, нанял бы меня в работники...
– Что ж, нанимайся, - сказал барин, рассеянно улыбаясь.
– А когда заступать?
Барин пристально поглядел на него и качнул головою.
– Заступать когда! Эка ты - шустрый какой!
– Я-то, сударушка! Да я их всех, молоденьких, за пояс заткну! Я еще жениться хочу! Да на свадьбе еще плясать буду!
– Да уж ты!
– перебил барин, усмехаясь, ударил вожжой жеребца и покатил по выгону.
Дед постоял, подумал...
Все говорило ему, что он теперь отживший человек. Так только, для дому нужен, пока еще ноги ходят... "Ишь покатил!" - подумал он с сердцем, глядя вслед убегающим дрожкам, и пошел вынимать из печки похлебку.
Пообедав, внучка с ребятишками ушла в лужок за баранчиками. Все они так жалобно просились пустить их, что дед не мог устоять. Только сказал:
– Не найдете, ребята, разве снытку только... В избе он от нечего делать снова принялся за еду. Он натер себе картошек, налил в них немного молока (боялся, что и за это сноха будет ругаться) и долго ел месиво.
В пустой избе стоял горячий, спертый воздух. Солнце сквозь маленькие, склеенные из кусочков, мутные стекла било жаркими лучами на покоробленную доску стола, которую, вместе с крошками хлеба и большой ложкой, черным роем облепили мухи.
Вдруг дед с радостью вспомнил, что есть еще дело достать из-под крыши пачку листовой махорки, раскрошить ее и набить трубку. Влезая в сенцах по каменной стене под застреху, он едва не сорвался - голова у него закружилась, в спине заломило... Он опять с горечью подумал о своей старости и, уже лениво дотащившись до порога избы, на который еще падала тень, медленно занялся делом.
В полдень деревня вся точно вымерла. Тишина весеннего знойного дня очаровала ее...
Старухи-соседки долго "искались" под старой лозиной на выгоне, потом легли,
Дед лег около пуньки. стараясь заснуть. Для этого он старался представить себе, как шумит лес, как ходит волнами рожь на буграх по ветру и шуршит, переливается, и слегка покачивался сам. Но сон не приходил.
Лежа с закрытыми глазами, дед все думал о своей старости.
Теперь небось Андрей крепко спит под телегою Деду же, может быть, до самой смерти не придется больше заснуть в поле. В рабочую пору он будет проводить долгие знойные дни наедине с внучкою... А ведь было время - лучше его не косил никто во всей округе. Бывало, когда всей деревней косили у барина, он всех вел за собою. Да никто не мог и выпить больше его, когда, вернувшись гурьбой с поля на господский двор, мужики усаживались около амбара за ведром водки и начиналась "веселая беседушка".
Никогда, однако, не пропивал он ума и разума. Все у него было всегда в порядке: и изба каждую осень крылась новой соломой, и кобыла была всегда в теле ("печка!
– говорили мужики, - хоть спать ложись на спине!"), и свадьбу сына он справил всем на удивление. Вся деревня собралась смотреть, когда на первый, после княжего пира, престольный праздник Андрей приехал к тестю. Рядом со своей разряженной бабой сел он в новые "козырьки", покрытые цветной попоной, выставил за грядку одну ногу в валенке и покатил по выгону... Дед надеялся тогда, что под старость будет у него первая во всей деревне семья, что никому не позволит он ссориться, заводить дележи...
– Пироги ситные в обмочку, думал, буду есть, пробормотал он.
Ан все вышло не по-гаданному.
Младший сын отделился, а старший хотя и остался с ним, да немного вышло проку... Главное же - старуха всех подрезала.
Умерла в самое плохое, голодное время. Да ослабели и его ноженьки, и придется ему теперь до смерти сидеть с ребятишками, вроде караульщика.
"Ишь ровесник-то мои, - подумал он с озлоблением, Салтан-то - и то убег со двора!"
И чего он, дед, маялся на свете и на что надеялся - бог его знает!
"Ни почету не дождался, - думал дед, вспоминая сына, посадившего его караульщиком, - ни богачества - ничего! И помрешь вот-вот, и ни один кобель по тебе не взвоет!"
III
Долог этот день показался ему!
Дашка воротилась из лужка и присоединилась к ребятам, игравшим в спуске.
"Ай уж и мне пойтить к ним свистульки лепить?" - думал дед с горькой улыбкой и, наконец, не выдержал.
– Посмотри, сударушка, за избой, - сказал он старухе-соседке, которая около пуньки медленно скатывала холсты.