Чтение онлайн

Ставить что-либо в п о л и т и ч е с к у ю з а с л у г у — ответственный для наркома шаг, и вряд ли Луначарский на него решился, если бы не был уверен в своих словах.

Итак, позиция академии изначально противоречива. Она настороженно отнеслась к Октябрьской революции, а вместе с тем ищет контактов с Советской властью. Примем во внимание и то, что руководство академии было хорошо осведомлено о личности вождя революции. Сергей Федорович Ольденбург был знаком с Владимиром Ильичем много лет. В середине восьмидесятых годов он входил в научно-литературное общество и там близко сошелся с Александром Ильичом Ульяновым.

«Владимир Ильич посетил меня после насильственной смерти Александра Ильича, которую мы, близко знавшие покойного, переживали тяжело и глубоко... Помню внимательное,

мрачное лицо Владимира Ильича во время моих рассказов о его брате. Он почти все время молчал, а я рассказывал, причем он только изредка прерывал меня вопросами. Вопросы главным образом касались работы покойного... о политике почти не говорили. Сам я останавливался подробнее на глубоком интересе, который Александр Ильич питал к людям. «Вы правы, — сказал Владимир Ильич, — он жил и работал для людей, о себе, о своем никогда не думал». И мне казалось, что другой жизни сам Владимир Ильич не понимает... Я чувствовал, что Владимир Ильич все запоминает, что у него все это увязывается с тем, что он сам знал и помнил о брате. Наш разговор прерывался долгими молчаниями, и мы оба понимали, что думаем о том, о ком говорили... Много лет прошло после этой встречи, пришла революция... На этом новом пути вождем и строителем стал Владимир Ильич, тот, глубокую человечность которого выявила для меня наша первая встреча...»

Но «глубокой человечности» и ждали прежде всего от вождя революции академики! И, расспрашивая Ольденбурга, они лишний раз убеждались в том, что в своих ожиданиях не ошиблись.

Знаком был с Владимиром Ильичем и А.А.Шахматов, директор Библиотеки Академии наук, выдающийся филолог. Ленин еще в 1891 году посещал библиотеку; потом, как установлено по документам, в 1894-м. Вернувшись из эмиграции в апреле 1917 года, Владимир Ильич посетил рукописное отделение библиотеки. Об этом посещении поведал В.Д.Бонч-Бруевич в книге «В.И.Ленин и Библиотека Академии наук».

А.А.Шахматов и С.Ф.Ольденбург были у Ленина в Смольном.

Все это как будто бы за то, что опасаться нечего и в стане академиков должно водвориться спокойствие. Чем глубже погружаешься в изучение документов этой переломной и по своему значению ни с чем даже не сопоставимой в истории академии эпохи, чем глубже стараешься вникнуть в психологию академиков, тем более охватывает атмосфера неопределенности, жгучей, тревожной и неразрешимой. Она-то и была господствующей в их среде. Мы говорим «академия», «академики», не расчленяя понятий, но академики-то были разные, и академия была неоднородна! Разные по политическим взглядам, человеческим качествам, темпераменту, наконец, просто по состоянию здоровья. Поэтому позиция академии сложнее, чем половинчатая, как определили мы ее выше, и неопределеннее.

Но половинчатость и даже сложная неопределенность, отражающие растерянность и колебания в среде академиков, нуждаются ли в оправдании? Только-только наладились печатать бланки со штампом «Российская Академия наук» — вместо «Императорская», а изменилось ли что с переменой названия? Ровным счетом ничего. И не склонны были менять.

Внутри академии ничего не изменилось, а вокруг?

Все! Вдруг, в одночасье изменилось все! Так, во всяком случае, воспринималось это академиками. И чтобы показать это «все», нам вовсе нет надобности описывать петроградские улицы, занесенные снегом, патрули с красными повязками на рукавах, многочасовые митинги на Дворцовой площади и костры у Смольного, коридоры Таврического, в которых сидели, и спали, и крутили самокрутки солдаты, длинные и угрюмые очереди у продуктовых магазинов, беспорядочную стрельбу, откуда-то налетавшую и неизвестно где затихавшую, нам нет надобности описывать комиссаров в черных кожанках, афишные тумбы, заклеенные первыми декретами нового правительства, и даже ставшую легендарной «Аврору», которая — можно воспринять это как своеобразный символ — стояла как раз напротив дома № 2 по Николаевской набережной, угол 7-й линии, и домашним Карпинского (и других академиков), чтобы взглянуть на нее, достаточно было подойти к окну.

Нет надобности описывать это; не надо упрощать восприятие событий академиками. Необходимо понять их психологию.

Дело ведь не в том, что Министерство народного просвещения стали называть Народным комиссариатом просвещения! Дело в том, что рушилась — да что там, рухнула, и в одночасье! —с и с т е м а ц е н н о с т е й. Президент был тайным советником и награжден почетными орденами. Оказалось, что это не только дурно — быть тайным советником, не только не почетно носить вчера еще почитаемые ордена, это опасно. Академики в большинстве своем читали лекции в институтах и университете и носили звания профессоров. Теперь же слово «профессор» стало произноситься с оттенком презрения; так, во всяком случае, академикам казалось. Оказалось, что небезопасно иметь многокомнатную квартиру, необходимую для того, чтобы разместить библиотеку и принимать гостей. Но опять-таки дело не в этом, мы слишком бы упростили ситуацию, если бы свели ее только к безопасности жилища и личности. Академики опасались того — и это делает им честь, — что под угрозой само Здание Науки в высоком смысле, над возведением которого трудились их предшественники, и трудились они всю жизнь.

Они ошибались! Здание Науки не рухнет; жизнь скоро опровергнет их опасения, но тогда они этого еще знать не могли...

Наступила зима, худая пора! Многокомнатные квартиры нечем стало отапливать, и тогда придумали: всей семьей ютиться в одной комнате, остальные запереть, а посреди ставить некое странное сооружение из жести, именуемое в высшей степени непонятно — «буржуйкой», с жадностью поглощавшее все, что ни погружали в ее жерло: щепу, куски торфа, картонные обложки и, увы, книги, и письма, и рукописи... И сколько в этих «буржуйках» погибло эскизов, набросков и законченных творений, и печатных изданий!.. Поизносилась одежда, и истрепалась обувь, а сменить не на что. И в пору эту трудную разнородность академии проявилась резко. Иные укатили в деревню в надежде найти пропитание, и вестей от них никаких по причине, быть может, перебоев в доставке почты. Вестей никаких, а уж о научных статьях от них говорить не приходится; а готовые научные статьи кипами лежат в типографии и не могут быть напечатаны: нет бумаги, краски. Математик Марков уехал с сыном в Рязанскую губернию. Ляпунов в Одессе. Зять Карпинского, Толмачев, застрял с экспедицией в Сибири.

Многие из академиков преподавали в Петроградском университете и институтах; иные из коллег-преподавателей стали поговаривать об эмиграции, а некоторые — не успели оглянуться — уж очутились там, за рубежом, и иностранные газеты приносили их полные ужасов рассказы о жизни в Совдепии. И вот в этих-то условиях преданность академиков своей академии сказалась в полной мере. Выше упоминалось, что эмигрировали всего двое действительных членов, да они не успели и проникнуться духом академии, воспринять ее традиции.

В 1923 году Ольденбургу довелось побывать в зарубежной командировке. Там он встречался с некоторыми из бывших коллег. Спорил с ними ожесточенно, и, видно, не всегда успешно; в одном из писем жене у него вырывается буквально вопль отчаяния.

«В е д ь м ы р у с с к и е, и п о з о р н о б ы л о б ы п о к и н у т ь с в о е о т е ч е с т в о, р а з м о ж е ш ь в н е м р а б о т а т ь д л я н а у к и».

Вот так они судили об эмигрантах.

В последние дни декабря согласно уставу годичное отчетное собрание. В 1917 году оно собралось 29 декабря. Ольденбург держал речь, говорил «о трудностях момента», о тяжелом положении академии. Даже по протоколу чувствуется, что и у него, и у слушателей неопределенно, смутно и тревожно на душе. И все же они не теряли веры! Иначе как бы Сергей Федорович мог закончить такими словами:

«Вполне сознаю, что при исключительных обстоятельствах, переживаемого времени предложение мое может показаться несвоевременным, тем не менее считаю своим долгом напомнить общему собранию, что в 1925 году исполняется 200-летие существования Российской Академии».

В двадцать пятом! Через восемь лет! И не могли же академики не знать, что нелегкими будут эти восемь лет и кто еще доживет... Нет, в душе они не сомневались, что академия не сгинет и встретит двухсотлетие свое во всей славе и красе.