Карабарчик
Шрифт:
— Вставай, тебе говорят! — С помощью Викеши Назарка поднял мальчика на ноги. — Иди! — толкнул он его в спину.
Дороня опять захныкал:
— Снег в пимы набился, ноги стынут.
Назарка поспешно сдернул с него валенки и вытряхнул снег.
— Иди! А то я тебе в шею накостыляю, — сказал он зло и толкнул Дороню в спину.
Угроза подействовала сильнее, чем уговоры, и, опираясь о плечо Викеши, Дороня зашагал вперед.
В одном месте Дороня остановился, чтобы отдохнуть.
— Я тебе отдохну! — яростно крикнул Назарка и двинул его кулаком в бок. — Иди, говорят,
Вскоре они добрались до ребят.
А вьюга свирепела. Снег хлестал справа, слева, валил сверху, забивался за воротник и крутился у ног. Сумасшедшей пляской встречала вьюга ночную тьму.
Держась за руки, дети медленно двигались к деревне. Шли цепочкой, не теряя друг друга из вида. Через полчаса утомительного пути им показалось, что блеснул огонек, за ним второй — значит, деревня близко. Вдруг огоньки исчезли, и ребята приуныли. Назарка беспокойно завертел головой. Молчаливо стоял Викеша. Он думал о сосне, под которой можно было бы переждать буран. Затем мысли унеслись к дому. Забраться бы сейчас на теплые полати и слушать, как воет за окном злая вьюга. Голова мальчика опускалась все ниже и ниже. Он начал дремать. Из состояния полусна его вывел голос Назарки:
— Кто видел огни?
— Я, — поднял отяжелевшие веки Викеша. И окончательно встряхнувшись, показал рукой вперед, — я видел их там.
— Я тоже!
— И я! — послышались голоса ребят.
— А может, это волк, — едва выговорил Дороня и теснее прижался к Викеше.
— Поскули еще. — В голосе Назарки — угроза. Но и сам он почувствовал, как мурашки побежали по коже.
— Может быть, взаправду волк?
Поборов страх, ребята сгрудились вместе и разом крикнули. Через вой вьюги полетело зовущее «Ay! Ay!»
— Э-гей! — вдруг донеслось издалека. Семь дружных голосов зазвенели уже громко и радостно: — Ay! Ay!
Через несколько минут показался всадник, из мрака выплыл второй, третий…
Подъехал Архип Сорокин, отец Назарки, инвалид с одной ногой, вернувшийся два года назад с японской войны. Возле всадников, весело повизгивая, крутился Шарик… Викеша услышал тревожный голос отца:
— Куда вас черти занесли?!
Мальчишки, насупясь, молчали. Только неожиданно осмелевший Дороня пропищал, стуча зубами от холода:
— Куда же? На озеро…
Глава третья
Весной 1908 года Викеше исполнилось девять лет. Отец переехал на новое местожительство в торговую слободу Раздольное. Что побудило его покинуть родительский дом, Викеша так и не узнал. Помнил лишь одно: накануне отъезда отец молча стоял в широкой горнице, слегка опустив красивую стриженную под кружок голову. Его румяное лицо с густой русой бородкой и такими же усами выражало решимость. Мать в соседней комнате торопливо собирала вещи и укладывала их в сундук. По ее движениям, заплаканным глазам Викеша видел, что расставаться со старым домом ей нелегко. Дед сердито бегал по комнате, раздувая на ходу длинные полы своего частобора.
— Не хочешь в отцовском доме жить, на торговлю поглядываешь, — старик круто останавливался перед сыном, — испокон века
Старик стукнул кулаком по столу и вновь забегал по комнате.
— Я и без тебя со Спирькой проживу. Умнее отца хочешь быть? Ишь ты: «Пашня ничего не даст», — передразнил он сына. — А кто нашим хлебом живет? Вся Россия.
— Знаю, — спокойно ответил сын, — только толку от этого мужику мало.
— Ишь ты, умник какой, — вскинул дед ястребиные глаза на Степана. — Ты что, у Архипки слов таких наслушался? Недаром он будоражил мужиков в девятьсот пятом году.
— Что Архип, — сумрачно отозвался отец. — У него свое на уме, у меня свое. — И примирительно добавил: — О чем нам спорить?
— Значит, все-таки едешь? — Дед опустился на лавку.
— Да.
— Чем жить будешь? — старик побарабанил сухонькими пальцами по столу.
— Открою постоялый двор.
— А дальше? — продолжал допытываться дед.
— Там будет видно. — Степан отвел глаза от острого взгляда отца.
— Значит, решил меня бросить? — Губы старика чуть дрогнули.
— Нет, тятенька, век я вас не забуду, может, случится — глаза ваши закрою в смертный час.
— Ну ладно, — вздохнул дед, — падай в ноги.
Степан опустился на колени.
— Кликни Дарью, — в волнении старик теребил свою жидкую бороденку.
И когда Дарья опустилась рядом с мужем, дед заговорил неторопливо:
— Даю вам в надел саврасого мерина да Сивуху с «кабловичем» — стало быть, трех лошадей, — кроме того, двух коров с телятами и тысячи полторы хлеба.
— Спасибо, тятенька, — низко кланяясь, враз сказали Степан и Дарья.
Довольный их покорным видом, старик продолжал:
— Благословляю пятнадцать десятин у Машуковского колка (земля там добротная, пахотная) и лес, что в рядухе [39] , на Плоской возле избушки.
— Благодарствуем, тятенька, — сын и сноха повалились старику в ноги.
39
Рядуха — огороженный участок леса.
— Только вот что… — дед вновь затеребил свою бороденку, — Викешу-то оставьте пока у меня. Учиться ему еще рано, пускай с Максимовной поживет, да и мне с ним веселее.
Перед отъездом все по обычаю уселись на лавки и несколько секунд молчали. Потом дед перекрестил сына, сноху, поцеловал Викешу и сказал со вздохом:
— В добрый час.
В телегу был впряжен, резвый «каблович» — вороной масти конь. Справа и слева стояли привязанные к оглоблям большая широкогрудая кобыла Сивуха и немолодой саврасый мерин. Погоняя хворостиной двух коров с телятами, позади телеги шла мать Викеши. Отец, свернув в переулок, направил коня берегом озера. Ехать деревенской улицей он не захотел, «чтоб соседи не пялили глаза на наш отъезд», как он объяснил Дарье.