Капсула
Шрифт:
– Как же так?
– окончательно растерялся он.
– Хотя бы предупредили. Я же ничего не успел.
– Это уже ваши заботы.
Свои заботы Покровский ни на кого не перекладывал, но и решать за себя никому не поручал. Никуда он не полетит, пока основательно не разберется. От него ждут обстоятельного доклада, четкой экспертной оценки, а что он сумел узнать? Даже не разглядел как следует. Хорош, скажу, эксперт. Полистал бумажки, прогулялся по тропинке, наслушался солдатских матюков - и все дела? Ах да, еще страху натерпелся, скверный сон увидел.
– Да вы ничего больше и не узнаете, - убежденно сказал Карпов.
– Она не позволит.
– Я не собираюсь у нее спрашивать.
– Тогда я не позволю, - пообещал майор. Он произнес это спокойно, без тени угрозы или вызова, но почему-то профессору стало не по себе.
– Поймите, - почти просительно сказал он, - мне необходимо побывать там. Хотя бы еще раз.
– Не получится. Никто с вами не пойдет.
– Может, я сам, один?
Видимо, это прозвучало настолько наивно, что Карпов и возражать не стал. Ребенку захотелось дотянуться рукой до луны, пусть тянется, зачем запрещать?
– Гуляйте, профессор, отдыхайте, - сказал он снисходительным тоном старшего и направился к солдатам руководить, сборами.
Если бы от взгляда возгорались вещи, - гимнастерка на его спине уже бы дымилась.
Стоя посреди разоренного лагеря, Покровский прикидывал, что предпринять. В принципе он волен поступать, как найдет нужным, Карпов ему не указ. Это - в принципе, а реально? Самое реальное пока что - угроза майора: не позволю! Интересно, на что тот решится, если он все-таки надумает идти к капсуле? Арестует? А ведь может, и арестует, такой на все способен. Потом и оправдываться не станет, скажет, вынужден был, эксперта берег, в его же интересах. Надо полагать, уже и почву подготовил, донес до начальства, что ночью у профессора сердчишко шалило.
Подошел Костя, поставил к ногам саквояж.
– Вот. Сказано отнести вам.
"Сказано", конечно, майором. Настраивает на скорый отъезд: сиди, мол, на чемоданах и не суетись.
– Постойте!
– Профессор ухватил Костю за руку.
– Выручите меня. Я собираюсь туда, к капсуле. Не могли бы вы со мной? Только проводить.
Солдат испуганно отдернул руку.
– Нельзя! Она не хочет.
– Да кто сказал, что не хочет? Мы не надолго: посмотрим - и сразу назад.
– А вдруг сорвется, упадет?
– Вы о чем, Костя? Кто упадет, куда?
– Она же висит, - солдат приглушил голос, будто испугался, что их могут услышать.
– Сам видел - висит. Мы подойдем, а она сорвется.
Покровский усадил Костю на саквояж, присел перед ним на корточки, затеребил за колени: говори же, говори! Надо было вытрясти из него все, что тот навоображал в суеверном страхе, - пусть даже это будет сплошной бред. С чего он взял, что висит? Не может висеть такая махина. Лежит она, лежит! В центре чаши, на самом дне.
– Так вы из окопа смотрели, сверху, - горячо стоял на своем Костя. Там - правильно, кажется, что лежит. А я обошел - с того края, где пониже будет. И тоже
– Вот вы и покажете то место, вместе посмотрим. Мы идем, сейчас же!
Костя заколебался, даже привстал от внутреннего напряжения.
– Майор не разрешит. Он сказал, никто больше туда не пойдет.
Покровский тоскливо поискал глазами Карпова, направился к нему.
Сборы подходили к концу. Солдаты стаскивали упакованное снаряжение в одну кучу. Здесь же расхаживал майор, весь в заботах и хлопотах, что-то подсказывал, сам брался подправлять, утягивать и упорно не замечал увязавшегося за ним эксперта.
Есть много способов привлечь внимание, и самый верный - удивить. Приблизившись сзади, Покровский по-петушиному вытянул шею и оглушительно прокукарекал. В самое ухо.
– Что с вами, профессор?!
– оторопел Карпов.
– С ума сошел, спятил, как и вы, как все здесь. Я прошу, нет, настаиваю, чтобы вы разрешили тому молодому человеку сопровождать меня. Он не возражает.
– Это кто такой храбрый?
– Майор пристально посмотрел на застывшего у саквояжа солдата.
– Одного я отправлю с вами на вертолете, по нему госпиталь соскучился. Хотите, чтобы и этого туда же?
Он выбрался на тропу, оглянулся. Пока никого.
Не верилось: ушел, он ушел! Забрался в те самые кусты, куда солдаты ходили на ветер, и уже оттуда кружным путем - на тропу. Все получилось как нельзя лучше, никто не заподозрил, хотя и видели, - решили, что по нужде. Ему и в самом деле приспичило, а когда присел, сделал, что требовалось, тут и осенило. Кругом заросли, даже прятаться не надо, встал в полный рост и потел.
В лагере, конечно, скоро спохватятся, кинутся искать. Где искать - тоже раздумывать не будут. Но пока туда-сюда, он уже далеко уйдет, догнать и вернуть вряд ли успеют. И все же.
Он пробовал бежать, сразу задохнулся и решил, что шагом будет вернее, только бы не останавливаться. На ходу сжевал таблетку. На всякий случаи. Не доверял своему изнеженному сердцу - вон как зачастило, захлюпало, а еще идти и идти. Впрочем, паниковать не было причин. Шагалось не ахти как резво, на подъемах совсем еле-еле, но выходило все же быстрее, чем в тот раз, когда тащился за Карповым. Знакомая дорога всегда короче. Вот уже и ложбина позади.
Горная тропа живописна, но одному лучше не ходить - жутковато. Что только не чудится, не мерещится! В скалах кто-то прячется, из расщелин кто-то высматривает. Вздрагиваешь от каждого шороха, обмираешь чуть что мелькнет или шевельнется. А если кругом совсем мертво, - того хуже. Оторопь берет, когда ни птичьих голосов, ни стрекота насекомых.
Теперь он знал, почему так тихо. Костя просветил, однако это ничего не меняло. Напрягая слух и зрение, он настороженно посматривал по сторонам. Было бы, возможно, веселей, появись что-нибудь бегающее, скачущее, ползающее, хоть бы муха пролетела, но нет же, никакого движения. В пустыне больше жизни.