Канал Грез
Шрифт:
Огонек сигары склонился к Сукре. Она услышала низкий голос, мутноватый, как будто впитавший, проходя к ней через облако голубого дыма, и некоторые его особенности.
– Но ведь янки заставили вас открыть вашу страну, не так ли? В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом американский флот заставил вас начать торговать. – Она скорее почувствовала, что Сукре ближе наклонился к говорящему человеку, снова услышала его бормотание. – А затем, неполных сто лет спустя, они сбросили на вас атомную бомбу.
Сигарный огонек сместился вбок, она с трудом различала его в лучах левой лампы и представила себе невидимо сидящего в кресле
– Ну? – спросил Сукре.
– Да, все так и было, – сказала она. – Мы… – Она с трудом подбирала слова, чтобы описать полтора столетия беспримерно радикальных перемен, которые пережила за это время Япония. – В нашей изоляции была сила, но так не могло продолжаться вечно. Когда нас… вынудили измениться, мы изменились и нашли новые силы… или новую форму прежних. Мы перестарались; мы хотели стать похожими на другие народы; вести себя так же, как они. Мы разгромили Китай и Россию, и мир был поражен этим и поражен тем, как мы хорошо обходились с пленными… затем мы стали… наверное, слишком заносчивы и решили, что можем потягаться с Америкой и вести себя… с иностранными дьяволами так, словно не считаем их за людей. В ответ к нам стали относиться точно так же. Они были не правы, но и мы тоже. Потом у нас началось процветание. Нам есть о чем скорбеть, но… – Она опять вздохнула, посмотрела на струны, расположила на них пальцы, представляя, что берет аккорд. – …Нам не приходится жаловаться.
По-прежнему горели ослепительные лампы, огонек сигары снова переместился в центр и опять ярко разгорелся.
– Ты думаешь, люди на том судне на нашей стороне? – спросил Сукре после паузы.
– Они хотят жить, – ответила Хисако. – Может быть, кто-то желает вам успеха, а кто-то – нет. Но все хотят жить. Это сильнее.
Звук, который больше всего походил на «хм-м». Между двумя конусами света белым парусом возникло облачко дыма и медленным потоком поплыло через стол.
– Ты будешь играть в Америке? – спросил Сукре.
– Я обещала подумать об этом после Европы.
Она не могла знать, насколько хорошо понимает ее человек, сидящий за лампами, но не выбирала слов попонятней.
– Ты будешь играть для янки? – спросил Сукре; по его голосу слышно было, что ему это показалось забавным.
– Я бы поклялась, что не буду, если бы знала, что для вас это имеет значение.
Сидящих на том конце стола это явно развеселило. Снова тихое бормотание.
– Мы не требуем этого, – со смехом заявил Сукре.
– А чего же вы хотите? Сукре подождал, что скажет низкий голос, затем сообщил:
– Мы хотим, чтобы вы сыграли еще что… Свет мигнул и потух; некий звук на судне, которого из-за его постоянного присутствия никто уже не замечал, изменился и с воем затих. Лампы на какой-то момент тускло вспыхнули и медленно угасли. Нить накаливания стала сначала желтой, потом оранжевой и наконец красной, как огонек сигары. Все потухло.
В углах каюты включилось аварийное освещение, залив кают-компанию мертвенным неоновым светом.
Она увидела перед собой человека в оливковой полевой форме; квадратные плечи, квадратное лицо. В первый миг ей показалось, что он лысый, затем она разглядела светлый ежик волос. Его глаза поблескивали голубизной. Она увидела, как Сукре быстро встал. За спиной у нее послышался шум, и открылась дверь. Голос сзади сказал:
– Jefe…
И
Замершая сцена казалась картонной, лишенной всяких цветов – почти монохромной. Сукре неуверенно шагнул к ней. Человек, держащий сигару, поднес ее к узкому рту с узкой полоской усов, отблеск красного огонька вернул его лицу румянец.
За ее спиной кто-то прочистил горло:
– Jefe?
Jefe пристально смотрел на Хисако. Загудел низкий голос:
– Сукре, проверьте машинное отделение. Если там кто-то… допустил ошибку с генератором… я хочу видеть этого человека.
Сукре кивнул и торопливо вышел. Человек, стоявший в дверях, очевидно, все еще был там; она увидела, как jefe устремил туда взгляд поверх ее головы, слегка приподняв брови, и чуть заметно кивнул.
– Si, – прозвучал голос.
Дверь закрылась, и она поняла, что осталась одна – наедине с jefe.
Белобрысый вздохнул и посмотрел на кончик своей сигары. Затем стряхнул сантиметра два пепла в стоящую на столе пепельницу.
– Гавана, – сказал он, приподняв сигару. Он снова внимательно посмотрел на кончик. – О качестве сигары можно судить… м-м-м, по листьям… но также и по тому, сколько пепла она выдерживает. – Несколько секунд он вращал сигару в пальцах. – Скручено между бедрами сеньорит, – улыбнулся он ей и затянулся.
Он опустил руку к поясу, достал автоматический пистолет, бережно положил его на стол рядом с пепельницей и взглянул на Хисако:
– Не пугайтесь, мэм!
Он дотронулся до пистолета и, любуясь, провел ладонью по стволу, по рукоятке. Руки у него были широкие, с крупными пальцами, но к пистолету он прикасался с нежностью.
– Кольт тысяча девятьсот одиннадцать А-один, – сказал он, и густой бас наполнил все помещение. Она представила осевшую в его легких никотиновую смолу; огрубевшие от курения голосовые связки. Виолончель, казалось, почувствовала его голос и отозвалась.
Большие руки снова погладили пистолет.
– Отличная штука, несмотря на почтенный возраст. Это модель семьдесят третьего года. – Он поднял на нее глаза. – Хотя, наверное, ваша виолончель постарше.
Она сглотнула.
– Да. На два с половиной столетия.
– Вот как? – Ему это, похоже, показалось забавным, и он поудобнее развалился в кресле. – Неужели ей так много лет, а?
Он молча покивал. Табачный дым рваной лентой поднимался к потолку.
Ей хотелось спросить, умрет ли она теперь, после того как увидела его, станет ли это для нее смертным приговором, а свет – ее палачом, но не смогла. Кусая губы, снова перевела взгляд на струны виолончели. Попыталась взять беззвучный аккорд, но не смогла: пальцы слишком тряслись.
– Вы действительно очень хорошо играете, мисс Онода.
От низкого голоса она вздрогнула, этот звук словно бы отозвался в ее дрожащих пальцах.
– Спасибо, – ответила она шепотом.
– Мэм, – заговорил он спокойным голосом. Она не поднимала глаз, но чувствовала, что он наклонился поближе. – Я не хочу, чтобы вы волновались. Я не планировал, чтобы вы увидели меня, но раз уж так случилось, из этого следует только то, что вы не сможете вернуться к остальным, пока мы не завершим свои дела.