Канал Грез
Шрифт:
– II viendra. [27]
Она кивнула:
– Je comprends. [28]
(А сама подумала: «Откуда он знает, что он придет?»)
Вильен сел рядом с Мари Булар.
Увидев, что Брукман курит одну на двоих сигарету вместе с корейцем из команды «Накодо», Хисако пожалела, что не курит сама.
По ее часам прошло еще двадцать минут, и тут наконец привели Филиппа
27
Он придет (фр.).
28
Я понимаю (фр.).
Успокоив друг друга, что с ними ничего не случилось, они подсели к своим товарищам. Филипп и Брукман принялись обсуждать, что все это может значить. Она слушала их вполуха, потому что ей нужно было только одно: сидеть подле Филиппа, держась с ним за руки или положа голову ему на плечо. Его басовитый голос убаюкивал ее.
Она проснулась оттого, что кто-то осторожно потряс ее за плечо. Лицо Филиппа казалось большим и теплым. Он как-то странно держал ее за левое запястье.
– Хисако-сан, они хотят забрать наши часы.
Он поглаживал ее запястье большим пальцем. Не поняв, в чем дело, она переспросила.
Была еще ночь, в салоне было довольно жарко. Перед ней стоял товарищ майор Сукре с автоматом через плечо. В руках он держал черный полиэтиленовый мешок. Филипп снял свои подводные часы и опустил их в зияющее отверстие мешка, протянутого майором Сукре. Она взглянула на свои часики, оказалось, что она вздремнула всего на пятнадцать минут. Она начала возиться с пряжкой своих маленьких «касио», рассеянно подумав о том, где же остались ее подводные часы. Скорее всего, в каюте Филиппа.
– Не беспокойтесь, уважаемая госпожа, – сказал Сукре. – Когда все закончится, вы получите их обратно.
– Зачем вам наши часы? – спросила она, чувствуя, что еле ворочает языком.
Ремешок не расстегивался. Она с досадой что-то проворчала и наклонила голову. Филипп взял ее за руку и помог ей.
– Эй, – сказал Сукре. – Вы и есть та самая скрипачка?
Она посмотрела на него слипающимися глазами, ремешок наконец расстегнулся.
– Виолончелистка, – сказала она, опуская часы в мешок к остальным. – Я играю на виолончели.
Только тут она вспомнила, что совсем забыла об инструменте; конечно же, он, возможно, подвергается риску. Она уже приготовилась спросить о нем, но вовремя передумала.
– Я слышал о вас, – сказал Сукре. – Могу поспорить, что слышал ваши диски.
Она улыбнулась. Сукре стер со своего лица большую часть камуфляжной краски. Без нее он выглядел совсем молоденьким; продолговатое испанское лицо.
– Товарищ майор, – сказал Брукман, кладя в мешок свои часы. – Полагаю, вы не скажете нам, что вы задумали?
– А, что?
– Зачем вы это сделали? Зачем захватили суда?
– Это свободный панамский флот, – засмеялся он.
Он пошел дальше собирать часы у других. Но вдруг остановился и поглядел на Брукмана.
– Откуда вы?
– Из Южной Африки, – ответил Брукман.
– Ты фашист? – спросил он.
Хисако почувствовала, как у нее сразу вспотели ладони. Брукман отрицательно покачал головой:
– Там меня называли коммунистом.
– Любишь черных?
Брукман помедлил с ответом. Хисако видела, как он мысленно строит свой ответ.
– Я никого не люблю просто так, товарищ майор, ни черных, ни белых.
Сукре задумался, рассеянно кивая головой.
– Хорошо, – сказал он и пошел дальше. Хисако с облегчением перевела дух.
Она купила себе новую виолончель, потратив на это уйму призовых денег. Отправляясь на зимние каникулы домой, она, сама не зная почему, взяла с собой старую виолончель, а новую оставила в академии. Ей предстояло принять решение, остаться ли в академии, или поступать в Токийский университет Тодай, о котором страстно, до слез, мечтает каждый японский школьник. Она знала, что для некоторых не попасть в Тодай значило полное крушение всех надежд. Сколько раз ей приходилось слышать о том, что кто-то совершил самоубийство из-за того, что не добрал туда баллов или, поступив, не справился с высокими требованиями.
Хочет ли она этого? Поступить в Тодай на английское отделение. Еще несколько лет назад это было бы безумием, но с тех пор ее отметки достаточно улучшились; хотя, честно говоря, она сама не знала почему. Она считала, что, скорее всего, сможет туда поступить; у нее была хорошая академическая успеваемость и тот интерес к предмету, который поможет ей одолеть университетскую программу.
Но готова ли она к предстоящим трудностям? Действительно ли она хочет стать дипломатом, или государственным служащим, или переводчиком, или учителем? Или чьей-то образованной женой? Ничто подобное ее не привлекало. Во-первых, она вовсе не мечтала о путешествиях, что сразу отметало возможность дипломатической карьеры или замужества за дипломатом; сама мысль о том, чтобы сесть в самолет, вызывала у нее легкую дурноту. А читать и говорить по-английски ей нравилось для собственного удовольствия и совсем не хотелось делать из этого профессию.
Но точно так же она не была уверена в том, что ей хочется стать профессиональной виолончелисткой. Она очень любила это занятие и, вероятно, достаточно хорошо владела инструментом, чтобы играть в оркестре, – но снова та же загвоздка: можно все испортить, превратив любимое занятие в работу.
Чтобы отвлечься от этих мыслей, она стала заядлой спортсменкой и проводила в гимнастическом зале академии гораздо больше часов, чем могли одобрить преподаватели виолончельного класса. Она забывалась, увлеченно занимаясь развитием своих физических возможностей.
Зимнее путешествие на пароме с юга на север выдалось штормовым, но большую часть пути она просидела на палубе под открытым небом, прижимая к груди окоченевшими, несмотря на перчатки, руками футляр со старой виолончелью, стуча зубами и ощущая на губах соленые брызги, покрывавшие все лицо каплями холодного пота, между тем как судно качало и оно то зарывалось носом, то заваливалось набок, а белые волны обрушивались сверху и скатывались вниз, швыряя паром, словно борцы сумо, старающиеся в схватке вытолкнуть противника с ковра.