Чтение онлайн

По моим представлениям чай в старину пили из блюдец, наливая понемногу из чашки. Совершенно не представляю, будет ли тут такое, но собираюсь следовать играемому образу.

– Знаете, однажды мы с капитаном Джеком Воробьем были в Японии, видели, как гейши проводят чайную церемонию.

– Не рано ли тебе было к гейшам? – прыснула Маша.

– Видите ли, Мария, представление о том, что гейши это женщины, хм, легкого поведения, глубоко ошибочно, – ожидал я такой реакции. – Само слово переводится как «человек искусства», никто же не называет

у нас танцовщиц или актрис, проститутками? В Японии существуют специальные чайные домики, где гейши развлекают гостей во время чайной церемонии танцами или просто беседой. Причем они очень образованы и могут вести разговор на любую тему.

– А мужчины гейши бывают? – поинтересовалась Маша. – Ты тоже можешь на любую тему. Танцевать умеешь?

– Мария! – одернула ее мама. – Это уж слишком!

– Очень интересный вопрос! – не теряюсь я. – Сначала именно мужчины были гейшами. Они развлекали мужчин в публичных домах, пока те ожидали свободной, хм, женщины. То есть этакие собутыльники на час. Они рассказывали анекдоты, пели песни, подливая клиенту саке. А потом их постепенно вытеснили женщины, все-таки для Японии с ее самурайскими традициями такая профессия для мужчины не очень почетна.

– А вот и наш папа, – прислушалась Антонина Ивановна к характерному шуму авто под окнами. – Припозднился сегодня.

Пошла встречать, наказав Маше угощать гостей. Что та и принялась делать, подкладывая печенье стесняющимся мальчишкам. А я ухаживаю за довольной Нюсей. В открытую дверь слышим приглушенный разговор, а потом голос Гектора, оставленного в коридоре:

– Здравия желаем господин городничий!

Раздалось не совсем цензурное выражение, затем смех. Через пару минут в комнату заходит уже знакомый мне однофамилец. Густые черные волосы зачесаны назад, на щеке шрам, вероятно от сабли. Фамильного сходства не улавливаю, видимо, действительно всего лишь однофамильцы.

– Прошу прощения за опоздание, – усаживаясь во главе стола, говорит он. – Завтра ожидается приезд народного комиссара Троцкого, готовимся. Да и так столько работы, во всем разруха, хлеба практически нет

– Женя! – укоризненно останавливает его супруга. – Давай хоть дома о делах не будем.

– Да, папа, Слава тут как раз так интересно рассказывал о гейшах, – подхватила Маша. – Оказывается они вовсе не бляди, а…, ой!

Я подавился печеньем, так что оно разлетелось изо рта. Покрасневшая Маша, вскочив, скрылась из комнаты. Антонина Ивановна лишилась дара речи, лишь Нюся невозмутимо уплетает варенье. Для них такие слова привычны, с трудом отучаем с Артуром от мата.

– Все нормально, я схожу, успокою, – поднимаюсь, промочив чаем горло. – Я бывает и не так загибаю, пиратское прошлое-с!

Нахожу Машу на кухне, уставившуюся в темное окно.

– Что ты за комедию ломаешь целый день? – усаживаюсь рядом на стул.

– А что? Я не могу обидеться? Обещал на следующий день прийти и обманул!

– Я приходил. Час прождал и ушел, замерз.

– А почему не зашел? – удивилась Маша. –

До этого ты не страдал скромностью.

– Не хотел навязываться. Подумаешь, что познакомился с тобой из-за твоего отца.

– А он тут при чем? Тебе ведь от него ничего не нужно.

– Так то оно так, но мало ли, – отвечаю туманно и перевожу на другое. – А вы из Киева, ты говорила, приехали?

– Да, мы с мамой там жили, а папа по разным местам воевал. Когда его сюда после госпиталя назначили, он за нами заехал.

– Он, наверное, офицером был? Ну, при царе? – прощупываю почву. – Если не секрет конечно.

– В семнадцатом году унтер-офицером был. Но он член партии большевиков с двенадцатого года, его сам Лев Борисович Каменев принимал.

Да уж, стремительную карьеру это обеспечило, но боюсь, в 37-м ему все припомнят. Говорить об этом конечно не стал, до 37-го у ее папы будет много возможностей досрочно умереть.

Уговорил Машу вернуться за стол. Встретили нас без комментариев, как раз расспрашивали Шило, то есть Ваню о его жизни. Я их жизненные эпопеи уже знаю, примерно похожи: смерть родителей от тифа или голода, приют, бродяжничество.

– А ты, Ростислав, – обратился ко мне комдив. – В каком заведении успел получить образование?

– Увы, до всего приходилось своим умом доходить, – вздыхаю неподдельно, правда, по другому поводу. – Хотя попадались на дороге жизни неплохие учителя.

– И они научили тебя давать уклончивые ответы? Кстати, ты говорил Маше о нашем однофамильце, как его имя-отчество, не помнишь? – тон ровный, без особой заинтересованности, но сам вопрос вызывает мою настороженность.

– Григорий Вяземский, он мой ровесник, а отца его, кажется, Аркадий зовут. Он есаул вот сына и отдал в корпус. Мы кадетам яблоки продавали, так и познакомились, а две недели назад их в Новороссийск увезли.

– Аркадий Вяземский? – наморщил лоб комдив. – Не слыхал. Не думаю, что он наш родственник. Мои родители учителя, есть в родне купцы, но по военной части один я пошел. А так однофамильцев некоторых встречал среди офицеров.

– Я слышал, что поезд с кадетами остановили красноармейцы и многих расстреляли, – делаю рискованный ход

– Не может такого быть! – нахмурился собеседник. – Это белогвардейская пропаганда! Выставляют нас жестокими зверьми. Мы не воюем с женщинами и детьми! От кого ты это слышал?

– На рынке мужик рассказывал, он как раз на той станции был. Кажется Староминская.

– Ты следующий раз таких рассказчиков патрулю сдавай, чтобы не сеяли смуту среди народа!

– Хорошо, так и буду делать, – покладисто соглашаюсь я.

– Ростислав, а твоя как фамилия? – подключилась к допросу Антонина Ивановна.

– В деревне нашу семью называли Гончарами, не знаю, кличка это или фамилия. А когда мне восемь лет было, все кроме меня, угорели ночью, а я у крестной ночевал. Крестная у себя оставила, но заставляла работать, вот я и удрал. Бродяжничал потом, с цирком-шапито выступал.