Чтение онлайн

Энтони продолжал двигаться вниз до тех пор, пока не оказался стоящим в изножье кровати. Склонившись над ногами Сары, он принялся развязывать шарфы.

– Чем это ты занят? – спросила Сара, удивленная. Она уже привыкла ощущать себя заложницей, и сейчас ее пугала неожиданность освобождения.

Энтони не произнес в ответ ни слова. Шарфы упали на пол, однако ноги Сары остались в том же положении, их все еще связывало воспоминание о несвободе. Энтони пришлось самому сложить их вместе. Вслед за этим он снял путы с ее рук.

– Что ты делаешь? – снова спросила Сара.

– Отпускаю тебя на волю.

Она почувствовала раздражение при виде его улыбавшихся губ.

Плоть Энтони все еще была возбуждена.

Сара могла коснуться ее руками, могла обвить ногами его бедра. Она могла делать все, став свободной, но она ничего не могла сделать. Энтони одним движением перевернул ее на живот, в его руках Сара почувствовала себя тряпичной куклой; сам он опустился на колени рядом.

– Ты причинила мне боль, Сара. Своими острыми зубами. Не очень-то это красиво. Я буду вынужден тебя наказать.

Обеими руками Энтони поднял Сару за талию так, что ноги ее подогнулись, и она оказалась стоящей в постели на коленях. Чуть раздвинув их в стороны, он с размаху шлепнул ладонью по ее ягодицам, откуда в мозг поступил сигнал боли – мгновенный и очень короткий. Боль тут же сменилась каким-то другим ощущением. Почувствовав, что ее бросает в пот, Сара качнулась назад, к нему, – беззвучно прося: еще, еще. Один за другим последовали два новых шлепка, быстрых, как вспышки.

И все-таки кроме боли тут было что-то иное – Сара знала, что находится в безопасности, подвергаясь наказанию за свой поступок. Ей виделась в этом некая детская непосредственность, некая несокрушимая логика. Именно таким ей представлялся мир, когда она была совсем маленькой девочкой: дурное поведение должно быть наказано. И лишь став взрослой женщиной, Сара осознала: справедливость избирательна и не всегда бесспорна. Но сейчас, стоя перед Энтони на коленях, она чувствовала себя в зоне безмятежного покоя, где в каждой вещи сокрыт определенный смысл и все в жизни кажется известным заранее.

С последним шлепком Энтони Сара сделала шумный выдох. Кожа горела, будто в нее вонзились тысячи крошечных иголок, однако ощущение покинутости, брошенности, охватившее ее после того, как рука Энтони остановилась, оказалось более болезненным. Сара повернула голову назад. Энтони приблизился вплотную, наклонился, касаясь ее своими бедрами.

И вдруг он очутился внутри нее. Но так мягко и нежно, что Саре почему-то захотелось плакать. Он входил упругими толчками – но без ярости; лоно ее податливо уступало, таяло. Как лед. Как царство Снежной королевы, думала Сара, опустив голову и роняя слезы. Царство, о котором говорил Марк. Оно внутри меня, через его-то стены и пробивается Энтони, ломая глыбы льда, оставляя на снегу свои следы. И чем дальше ему удается зайти, тем теплее становится. Что же будет, когда все оно растает? А вдруг подо льдом ничего нет? Вдруг там бесцветная пустота без всякого ростка жизни, как бывает ранней весной после долгой-долгой зимы?

Ладони Энтони легли на ее груди, в них эхом отдавались удары ее сердца. Энтони приподнял Сару, ее спина прижалась к его груди – совсем рядом с его сердцем, – и она не смогла бы сказать, чье бьется громче.

– Я люблю тебя. – Саре показалось, что эти слова вылетели у него вместе с дыханием, но тут же утонули в резких, учащенных выдохах. Согласовывая свое ритмичное раскачивание с движениями Сары, Энтони кончил – унеся ее с собой в блаженство. Может быть, она ошиблась и он сказал что-то другое – или вообще ничего не сказал. Что ж, мгновение то уже не вернуть, а значит, нет нужды и в ответе.

Оба расслабленно опустились на постель. Руки Энтони по-прежнему обнимали Сару, его сердце стучало ей в спину. В спальне было тихо: ни проезжающих мимо дома машин, ни шума ветра меж ветвями деревьев. Откуда-то едва слышно донеслось птичье пение – какая-то ранняя птаха извещала о том, что близится рассвет. Несколько минут сна, и Энтони

прикладывает губы к ее уху.

– Мне пора идти. Через два дня у нас начнутся съемки здесь, нужно успеть сделать чертову уйму работы.

– Угу. – Сара чуть приподнялась – ровно настолько, чтобы дать ему понять: вставай. – Хочешь пойти в душ?

– Нет. Мне и в самом деле пора.

Она перевернулась на спину и стала смотреть, как он одевается. Свеча догорела, но по краям штор в спальню просачивался серый утренний свет. Смутно различимые в нем движения Энтони казались замедленными. Одевшись, он сел на край постели, осторожным жестом откинул со лба Сары волосы.

– Я позвоню тебе. Позже. Ты будешь здесь?

– Да. С чего-то вдруг я завидую тебе сейчас – ну, что у тебя есть работа, дело. Пожалуй, позвоню-ка я своему агенту и сыграю в активность, а то она, чего доброго, решит, что я уже вышла на пенсию.

– С деньгами у тебя в порядке? – поинтересовался Энтони.

– Пока да, но скоро придется выходить на заработки.

Он взял с тумбочки свои очки, надел. Сара помнила, как в момент их первой встречи она, благодаря этим очкам, усмотрела в Энтони сходство с гарвардским профессором.

На прощание Энтони поцеловал ее; его прощальные поцелуи всегда были нежными и безопасными: благодарю за чудесно проведенное время.

После того как Энтони вышел, Сара поднялась с постели, нашла свой халат и вставила в него пояс. Затем надела халат, запахнув его поплотнее, включила обогреватель и уселась рядом с ним на пол. Собственный дом показался ей вдруг чужим – незнакомым и полным настораживающей тишины.

Сейчас она ощущала себя ребенком, девочкой, сидящей в отцовском «кадиллаке», мимо проносятся мили черной пустоты, вызывающей в душе чувство безысходного одиночества. «Кадиллака» давно уже нет, девочка выросла, и лишь одиночество осталось прежним.

Сара неподвижно сидела на полу до тех пор, пока тепло не согрело ее – кожу, мышцы, добралось до костей. Она встала и направилась в ванную, чтобы принять душ. В зеркале ее тело выглядело совсем другим, более мягким, женственным. Закрыв глаза, Сара подставила его под теплые струи. Когда же она их раскрыла, то увидела, что к воде, скрывавшейся в решетке сливного отверстия, примешались тонкие змейки крови. Видимо, цикл начался в то время, пока они с Энтони занимались любовью. Сара напрягла мышцы, наблюдая за тем, как увеличивается в воде количество крови. У нее и в мыслях не было использовать хоть какие-нибудь предохранительные средства. Плодовитой была Белинда. Сара же еще ни разу не беременела и иногда задавала себе вопрос, способна ли на это вообще. Но сейчас вид собственной крови опечалил ее – красная водянистая жидкость уходит в никуда. Может, ее тело слишком холодно для того, чтобы там могла зародиться жизнь. Один только лед.

На часах еще не было шести. Сара натянула свитер, надела джинсы и ковбойские сапоги, подхватила связку ключей и вышла из дома. Пробегавший мимо сосед пожелал ей доброго утра, жившая напротив пожилая женщина говорила что-то своему доберману, такому же пожилому, как его хозяйка. Небо пряталось где-то за слоем серых облаков, и проходящий сквозь них солнечный свет окрашивал мир в мягкие оранжевые тона. «Боженькин свет» называла его Сара, когда была маленькой, – ей казалось, что если у Бога есть хоть какой-нибудь цвет, то он должен быть светлым и радостным. Она шла мимо домов соседей, облитых «боженькиным светом», и старалась представить, каково это – принадлежать другому… однако вместо этого ощутила вдруг, что она – тень, запертая в ловушке по ту сторону рассвета. Саре думалось, что любой прохожий с первого взгляда поймет: с ней явно не в порядке, у нее же ледник внутри. Она замерла на полушаге и, обернувшись, посмотрела на тротуар, почти ожидая увидеть на нем капли крови и осколки льда.