К вопросу о формулах

Феликс Нафтульев

К вопросу о формулах

Я отладил кинематику в шестом часу и сразу открыл окно, потому что зверски пахло конвергированной канифолью. Во дворе шаркала метла и стонали голуби, от ворот к черному ходу брел Ерофей Павлович, мой сосед.

Сосед возвращался с дежурства. Теперь, как обыкновенно, он подремлет минут двадцать, а потом сядет на кухне заваривать чай и читать газету.

Идеальность объекта не вызывала сомнений.

Дав схеме прогреться, я надел шлем. Близкое расстояние позволяло обойтись без пси-числа, одной грубой настройкой.

Висок покалывало, слегка, видно, индуцировали контакты, но для испытания и так сойдет. Затем я сосредоточился.

Посыл простейший: фраза по-немецки. Ровно на фразу больше, чем Ерофей Павлович вообще понимает на любом иностранном языке.

– Гутен морген, - твердил я про себя монотонно, "гутен морген", и опять "гутен морген", - словно пеленг давал, или скворца учил разговаривать, или длиннейший урок выводил строку за строкой, латинскими буквами, и старался, и любовался - вон прописное "G" как вышло округло, а в "t" перекладинка высоко, извините, особенность почерка.

За стеной скрипнула кушетка. Прошелестели шлепанцы по коридору. Сосед отправлялся ставить чайник на газ.

Он увидел меня в распахнутой двери, и вздрогнул, и трагически поднял брови. Ах, как не хотелось ему болтать бессмыслицу! С запинкой он выговорил:

– Уитеп точдеп.

Зрительное восприятие оказалось у него ярче слухового. Я вырубил ток и упал на койку не раздеваясь, и как провалился, даже не успел обрадоваться, что установка действует. Впервые за много месяцев Елка не приснилась мне.

То, что делалось, делалось ради Елки.

Пока я рассчитывал ее пси-потенциал до десятого знака по формуле Тутвайса-Четырцева, мне представлялось, что остальное семечки, я не знал еще, что такое монтаж в минус-вакууме и с чем едят регулировку модулятора, но все равно я справился, справился, справился, - наступала ночь главного опыта, и те немногие часы, что ей предшествовали, я провел как перед отъездом - билет куплен, вещи собраны и мыкаешься, а внутри тебя поселился лихорадочный метроном.

Были замкнуты цепи дистантов. Угол поворота антенны был выверен в миллионных долях секунды.

Я нарисовал себе, как острый луч пройдет через капитальную стену, сквозь ветви лип, сквозь витрину дамской парикмахерской, пронижет зал кинотеатра "Молния", вновь пересечет улицу и стену - через пеструю занавеску, за шкаф, туда, где спит Елка - колено поджато, ладошка под щекой, так, как спала она на моих глазах восемь лет назад, на лыжной базе в Прибыткове.

Там я, кажется, впервые понял, что дела мои безнадежны - на синем рассвете, в перенатопленной избе с широченным топчаном, на котором умещались мы пятеро, а тот, с телевидения, ворочался с краю, охал, что ему дует, - но не в нем была суть, независимо от него я понял - и не сорвался, не убежал к электричке, а еще целый день шатался в компании, с горки на горку, пока не лопнуло крепление на дурацком склоне.

И второй раз я понял то же самое летом, в городе, - она позвала помочь оклеить комнату, специалист из меня небольшой, провозился до полчетвертого и плелся пешком на Охту, трамваи, естественно,

не ходили, да и не было у меня мелочи на трамвай.

А третий раз - тогда мы встретились в Симеизе, об этом вовсе не хочется вспоминать.

Я будто стучался в запертое, знал; что не откроют, а стучался, но теперь это кончилось, навсегда кончилось, стоит только щелкнуть тумблером.

Мне стало страшно, как на вышке перед прыжком.

На экране провонтора дрожали искорки, Я законтрил винт и вдохновенно мыслил о том, какой я красивый и умный. Я усердствовал. Я даже поставил перед собой зеркало, но оно мало помогло, поскольку заставило еще думать про то, что нельзя думать про то, что с позавчерашнего дня не брился.

И, конечно, мешали мысли о Елке.

Странным казалось, что именно теперь, для того чтобы они перестали быть только пустыми мыслями, их приходится гнать прочь.

Вот, а назавтра она, разумеется, позвонила. Чувствовалось, что ей самой толком неясно, зачем звонит. Предложила было повидаться вечерком, но тут же забрала приглашение обратно: рада бы, да сегодня, видишь ли...

– Вижу, - успокоил я равнодушно. Правила эксперимента требовали от меня максимальной отчужденности.

Все-таки я не был вполне доволен результатом. Я желал бы, даже на вступительной стадии, уловить чуть больше неуверенности в ее хрипловатом мальчишеском голосе. Решил к очередному сеансу ослабить колебательный контур и погасить внутреннее сопротивление, делал выкладки и злился, что не умею отчуждаться, что идиотское "позвонила!" поет и поет во мне.

Следующая ночь выдалась неудачной. Никогда не предполагал, что думать о себе так противно, а тут еще сигнал утратил стабильность. Провонтор извещал о неполном и моментами даже нулевом поглощении, страховочный репровонтор подтвердил - лучу мешают, луч идет мимо цели.

Утренний звонок кое-что объяснил:

– До свету не могла уснуть. Гуляла-гуляла по комнате, представляешь?

Что я мог ответить? Я увидел ее - как она бродит в белесом сумраке, сбивая мне фокусировку, лохматая, в домашних брючках, и сердится, и не понимает, откуда и что пришло.

И, как всегда в таких случаях, во мне мгновенно вспыхнул пожарный светлячок, сигнал тревоги: "Ей нехорошо! Что сделать? Чем помочь?" - но я погасил его, прихлопнул ладонью, потому что жил уже не сам по себе, а по науке, и по науке выходило, что чем Елке хуже, тем лучше для меня.

Впрочем, я стабилизовал напряжение, заново отградуировав эмоциометр: столь активная конденсация могла привести объект к шоку.

Затем три дня я не отзывался на звонки, а ночами плавно повышал накал.

На четвертый день, под вечер, я встретил ее на моей улице.

– Вот и миленько, - хмуро сказала она.
– Не задавайся, я к тетке на Заневский. Если хочешь, проводи.

Не слыхал я что-то раньше ни о какой тетке. Мы шли по набережной. Из бокового проезда вырвалась автомашина. Елка рефлекторно схватила меня за руку. Кончилась реакция на опасность, включилось сознание, но она по-прежнему, якобы по инерции, продолжала сжимать мое запястье.