Чтение онлайн

А бедная Розочка Гольдберг, молоденькая женщина с восковым лицом, даже не могла есть от слабости и лежала на травке, подставив последним лучам заходившего солнца свой синий заострившийся нос. Третьего дня она родила своего первенца, родила трудно, без помощи русской акушерки, русским ведь запрещалось помогать и лечить евреев. Принимали розового и большеголового ребенка еврейские старые женщины, неумело, грубо, больно, грязными невымытыми руками. Но все таки роды прошли благополучно и рад был до смерти отец ребенка, чахоточный Гольдберг часовых дел мастер. Он жалел молодую мать, за ней ухаживал, сам ничего не ел, всю еду тащил в кровать истощенной счастливой жене. И смеялся блаженно,

смотря как его наследник, продолжатель славного рода Гольдбергов, сосал грудь его красавицы Розочки. Два дня было огромного безоблачного счастья, а сегодня утром пришли полицейские, они были грубы и безжалостны, да и Кац тоже кричал и подгонял. Нужно и ей было идти на работу.

По приказу немецкого начальства, всех больных и здоровых гнали на улицу и строили в колонну. Плакал и беспокоился Гольдберг, тихо стонала от напряжения Роза, когда нагнувшись зашнуровывала ботинки… но потом взяла себя в руки и даже улыбнулась своему дрожащему мужу: «Вот какая я у тебя, Гриша. Только два дня после родов отдохнула и снова как огурчик свежая! Могу работать!» Глядя на ее веселье Гольдберг успокоился: «Вот какие мы, евреи, стали двужильные. Что значит приказ? Ничего нет невозможного! Ты не бойся, работать ты не будешь, я за нас обоих отработаю, объясню наше положение полиции». Ну да разве этому робкому забитому еврею удалось защитить свою больную жену? Разве он мог дрожащим голосом, косноязыча, объяснить полиции в чем дело? Доказать, что его Розочка сейчас, сию минуту, родила ребеночка и оставила его на попечение детей младше десяти лет? Не хотели и слушать, цинично шутили и били обоих, мужа и жену.

Заставили Розу возить тяжелую тачку с песком, не пускали к ней мужа, чтобы ей помочь. Две тачки разом возить. Конечно, она скоро упала и больше не поднялась, несмотря на пинки и крики полицейских. Пришлось ее бросить и она все послеобеденное время лежала на зеленой травке, тихо стонала и смотрела на небо, по которому медленно ползли белые кучерявые облака. А Гольдберг продолжал работать, старался за двоих и радовался, что его жену больше не трогали, работал один наравне с русскими, не чувствовал усталости и иногда улучив минутку, когда полицейские не смотрели в его сторону, подбегал к Розочке и озираясь кругом, дрожа от страха, гладил ее холодный потный лоб и шопотом просил: «Потерпи ради Бога еще немного, скоро конец! пойдем домой, отдохнешь, будешь снова сильной!» Но Розочка, как будто, его не слышала, она не переставала стонать и ее глаза большие и строгие, как будто следили и что-то искали в пролетавших тучках.

Потом все таки работа кончилась, все опять построились, Кац пересчитал и пошли домой. Впереди выступало начальство, г. Кац, Азвиль, раввин и Красниковы, за ними плелись все остальные, все эти Диаманты и Шварцы, вряд целыми семьями, и, замыкая шествие Гольдберг, выбиваясь из последних сил, вез на тачке свою совсем слабую жену. Не могла даже подняться сама с места, где грелась на солнце, несмотря на помощь и просьбы мужа и на ругань и удары полицейских. И, когда ее кое как втиснули в тесную тачку, оказалась травка, на которой она лежала, красная от крови, как будто там курицу резали. Даже полицейские удивились и смутились!

Вернулись домой все больные от усталости и женщины не могли работать по хозяйству, голодные дети плакали. Легли скорее спать и долго не могли заснуть от горя и страха, перед завтрашним днем. А ровно в полночь, когда церковный сторож пробил 12 часов в чугунную доску, умерла Розочка. Весь вечер молчала, с мужем не говорила, даже своему младенцу ни разу не улыбнулась и его не кормила, охрипшего от голодного крика. Только стонала, почти криком стонала, несмотря на просьбы потерпеть испуганного

мужа, а потом начала икать с каждым ударом в чугунную доску, а после двенадцатого удара успокоилась и вытянулась, улыбнувшись на прощание своему Грише.

Гольдберг не верил сначала ее смерти, думал, что она пошутила, но, когда поднес к ее лицу нагоревшую свечу и увидел отражение ее пламени в неживых, быстро тускнеющих глазах, сразу все понял и начал звать на помощь. Кричал как сумасшедший, плакал и смеялся. Прибежали соседи, просили его не скандалить ночью. Но разве его можно было уговорить, даже полиции вдруг перестал бояться. Потом схватил в охапку своего сына и убежал с ним на двор, там скоро замолчал и соседи, закрыв мертвые глаза Розочки, вернулись по домам, не ожидая ничего плохого. А утром, когда стали снова строиться пересчитывать, не было нигде Гольдбергов. Роза, та умерла, отмучилась, но куда мог спрятаться ее паршивый муж?

Сердился Кац, ругался Жуков, искали его по всей квартире, даже под кровать мертвой лазили, пошли в сарай, и вдруг нашли во дворе. Он повесился на груше, в самой глуши крапивы, а под его ногами валялся задушенный младенец. Веревку перерезали, но было, конечно, поздно. Давно, видно, уже отправился Гольдберг догонять свою жену и уверять ее в своей такой огромной еврейской любви, все препятствия к их единству уничтожающую… Положили его с сыном на кровать рядом с Розой и ушли на работу. И были в тот день невеселые евреи и полицейские. Работали молча, с остервенением и когда ели свою скудную еду, са- дились подальше от покрасневшей травки, и старались не смотреть туда, где умирала вчера замученная еврейская мать.

Проходили дни и ночи, работа шла неплохо, евреи старались, как могли, тяжело работать. Помогали им полицейские и некоторые добрые жители города, хотя иногда кричали на ленивых, постепенно привыкли и жалели никчемных людей. О Гольдбергах и их несчастной судьбе скоро забыли, хоронили всех троих в их же дворе, т. к. из еврейского кладбища по распоряжению немцев сделали свалку для нечистот. Много хлопот было с гробами, русские плотники не могли помочь, пришлось сломать сарай Гольдбергов, кое как сколотить ящик, куда и уложили всех, отца, мать и сына и закопали их под той же грушей, где еврей повесился.

Похоронили, помолились вместе с раввином, поплакали немножко, слез было мало, слишком много о себе плакали и забыли. Время было не такое, чтобы слишком много о страшном думать! Нужно было думать о живых: как спасти живых женщин, мужчин и детей… Думали и спорили по вечерам Азвиль и Кац, ходили за советом к раввину Фридману. Но раввин ничем не мог им помочь, ни советом, ни ободряющими словами. Он, вдруг, как то сразу одряхлел и начал заговариваться. Качал головой, что-то бурчал себе под нос по еврейски, или, неожиданно улыбался как то зловеще и говорил по-русски тихо и ласково: «Пусть будет, что должно быть и чем скорее тем лучше!»

Сердились умные евреи, уходили к себе домой и там возмущались: «Совсем с ума сошел! нет, не будет с него толку! Нужно нам самим решать, время не терпит. Нужно этого зверя Шульце уговорить… а то, в самом деле, с голоду все передохнем. Конечно, помогают немного друзья и родственники: Павловы, с их приемной дочкой, молочком детишек подкармливают, еврейка Люба Шварц, что замужем за агрономом Кравчуком, украдкой от мужа, куриц таскает, вдова Сабурина, уже сколько раз сахар приносила, но разве это хватит на всех евреев! Нет, нужно, чтобы мы по закону имели право на человеческий паек. Нужно еще раз просить Шульце… чтобы он был добрее, взятку ему всунуть, не бумажками, какая им цена теперь? а золотом! Все люди на золото жадные… да… золотом!»