Изменник
Шрифт:
Как вы уехали от нас, ну житья не стало нам тута в городе от ваших немцев и своих русских. Отнимают у нас все и мучают нас, есть совсем нечего, на базаре не приступишься, нужно последнее барахло отдать, чтобы с голоду не помереть. Коров отнимают последних, а у богатых по три и ничего. Новый районный агроном, господин Исаев с бургомистром Ивановым, которого вы сами поставили, забыли вашу доброту и смеются над вами и нами. Берут взятки страшные и дома себе строят. Шульце зверствует страшно, всех жидов побил с их детьми на руках матерей, всех гонит на Черную балку, где их потом собаки на куски рвут.
А по району веселые ходют и всех агрономов, полицейских, что немцев слушают мучают,
А морозы стоят лютые и печки топим не переставая. За обороной дрова собираем, там их много и нам не запрещают. И вот смотрю и у вас тоже видно снег и холодно, и Роза в тулупе застегнулся, а вы нараспашку. Очень даже нерассудительно, простудиться можете в два счета, нужно застегиваться.
А так у нас все хорошо. Мой Васька вас не забыл и все спрашивает, когда вы приедете снова вешать, а люди вас ругают страшно, дураки. И я по вас соскучилась даже черезчур, все жду и не дождуся моего сокола ясного, но вот на весне жду на свет младенца, которому вот уже седьмой месяц пошел, жду и радуюсь ему и можете быть спокойны, выношу красавчика, такого же как и вы, мой освободитель. Еще раз прошу вас не сердитесь за ваше беспокойство и приезжайте. Приезжайте как можно скорей, чтобы мы не пропали здесь горькой смертью. С нетерпеньем ждем вас и кланяемся вашему верному другу Розе. Известная вам Нина Сабурина».
Галанин замолчал и закурил папиросу, Розен засмеялся: «Да, брат, вот так номер, ты значит скоро папой будешь!» Галанин бросил папиросу на пол и ударил кулаком по столу: «Черт возьми! говорил я тебе, что ничего кроме неприятностей это письмо мне не принесет. Папа! так я ей и поверил! во первых, еще неизвестно, на самом деле беременна ли она, а, во вторых, почему же именно я должен быть отцом ее ребенка. Конечно, женщина она действительно славная, я с удовольствием всегда вспоминал все: и площадь и ее розы и ее ласки потом в ее комнате. Хорошая, славная русская женщина.
Но ведь, если разобраться хладнокровно во всем: что я для нее? Конечно, один из многих, иначе она не отдалась бы после нескольких часов знакомства. И потом она не неопытная девушка, а уже вдова с ребенком, могла бы поберечься и, если нужно, сделать аборт, зная, что никогда больше меня не увидит. Нет, по моему здесь простой расчет, хотя я ее понимаю и не сержусь, видишь, какая у них там жизнь. Эти реквизиции, голод, зверства, партизаны. Конечно, не сладко.
Вот и ругает этого Иванова и Исаева, а за что? Ведь они исполняют приказы наших властей. Иначе, сам знаешь, что им за неповиновение грозит! Ясно популярными они не могут быть — эти бедные козлы отпущения. Что взятки берут — как же им не брать? Ведь иначе сами с голоду сдохнут. Нет, все это ерунда и потом, что за чепуха, когда я спасал этих Веру и Столетова?»
Он снова взял портрет Нины, долго ее рассматривал: «И все таки хороша, горячая женщина и любит как полагается, по русски, без всяких этих европейских выкрутас… да, жаль». Розен хлопнул его по плечу: «Послушай, ты ведь можешь к ней проехать, на месте все выяснить. Это ведь наш район. Самый отдаленный, правда, в болотах и лесах… Я тебе в два счета туда командировку устрою». Но Галанин зло махнул
Он подошел к печке, открыв дверцу, бросил на ярко горящие березовые поленицы письмо и фотографию Нины: «Кончено! и не будем об этом говорить». И письмо и фотография моментально вспыхнули, на какую то долю секунды лицо Нины, вдруг, как будто налилось кровью перед тем как исчезнуть в пожаре.
Галанин подошел к окну и как будто про себя тихо сказал: «Мне нужно быть свободным, работать и воевать. Я люблю одну девушку, с русой косой, светлыми глазами и с венком полевых цветов на голове… эта девушка — моя родина, ей я отдам все мои силы, всю мою любовь и, если нужно, мою жизнь. Она мне не изменит и не обманет. Эта девушка — моя родина Россия!»
Розен смеялся: «Ну понес свое опять! Знаешь что? давай ка напьемся по случаю таких великих событий, нашего отъезда, измены наших жен и всех этих сюрпризов из города К.! Идем обедать, там будут сестры и одна из них тобой очень заинтересована!» Галанин согласился.
Большой зал с огромным портретом Гитлера посреди стены. Бесчисленные столы, за которыми сидят люди в офицерской немецкой форме, почти все заняты. Полгода назад, наверное здесь висел портрет Сталина и сидели люди в русской офицерской форме, теперь они убиты, взяты в плен, бежали, на их местах сидят завоеватели. Самодовольные лица, громкие восклицания, грубый смех и шутки, поминутное «гейль Гитлер».
Миловидные русские девушки с усталыми, озабоченными грустными лицами, гремя тарелками, накрывают на столы, покрытые белыми скатертями. За стойкой красный зондерфюрер, с маленькими свинными глазами, откупоривает бутылки с русской водкой, наливкой, французскими винами и коньяком, выдает их подбегающим официанткам. Через окно, в стене, невидимые руки подают тарелки, наполненные дымящейся едой.
Галанин с Розеном, сняв свои полушубки, тщетно осматривались, отыскивая свободный столик: «Я тебе говорил, Эмиль, надо было прийти пораньше, видишь все занято». Розен поглубже втиснул монокль, удивлялся: «Где же Маруся? Я ведь специально приходил сюда утром и просил ее оставить нам столик. Ага, вот и она!» Он остановил высокую, худую девушку, которая на подносе несла бутылку с рюмками: «Маруся, где же наш стол? забыли?» Маруся остановилась, сделала испуганные глаза: «Нет, не забыла, господин майор, вот ваш столик. Я и записку на нем положила, что занят, но тот офицер все таки его занял, он говорит, что там довольно места для четырех». Маруся показала пальцем на столик около стены, за которым сидели два зондерфюрера: один маленький с черными усами под Гитлера, другой уже седеющий, в очках со щеками, заросшими сивой щетиной, оба они оживленно разговаривали и смеялись.
Розен покраснел: «Вот как! я им покажу, идем, Алексей». Он подошел к столику: «Господа, я вас прошу освободить стол, я его заказал утром». Маленький человечек вскочил: «Господин майор, но ведь вас только двое, я думал…» Розен остановил его величественным жестом: «Поторопитесь, я вас жду». Он был внушителен в своем потертом кителе, с крестом на груди и моноклем, рядом с ним Галанин, тоже с железным крестом, криво улыбался: «Вы поняли, господа, или вы хотите, чтобы мы вам помогли?»
Зондерфюрер в очках тоже вскочил, за соседним столом следили с любопытством за сценой, Розен подозвал Марусю, по-русски распорядился: «Возьмите приборы этих господ и отнесите их на тот столик, там еще есть свободные места». Двойник Гитлера, наконец, уступил: «Хорошо, мы уйдем, но, господин майор, я буду на вас жаловаться».