Изменник
Шрифт:
От Батурина сильно пахло вином, Галанин сердился: «Не торопитесь умывать руки! Первое и второе условие выполнимы! Мы перенесем раненого во французскую больницу, а там, наверное, есть хирург! Вы меня поняли? Если нет, то пройдите в соседнюю комнату и вылейте себе на голову ведро холодной воды!»
Батурин невозмутимо направился к двери: «Хорошо! Тогда действуйте немедленно. Несите его, только осторожно, малейший толчок может его убить! Несите к французам, я пришлю туда моих санитаров и сам явлюсь немедленно! Жаль, что нет моей медсестры. Вы ее от меня отобрали совершенно неправильно!» В соседней комнате кричал: «Петя! Ведро воды! два! лей мне на голову, на голову говорю, а не на ноги!
Скоро Баер, все еще без сознания, лежал в операционной во французской больнице, огромная лампа над столом освещала начинающую мокнуть повязку на его груди. Около Галанина и Батурина стоял директор больницы, старый человек с золотой цепочкой на круглом животе с усами, как у кота, и разводил руками: «К несчастью, господа, в больнице нет хирурга, был мосье Матье, уехал в Невер и, конечно, в связи с событиями, не вернулся. У меня остался только специалист-гинеколог, но и тот больной!»
Батурин мрачно посмотрел на хрипящего Баера, подошел к умывальнику и начал тщательно мыть руки: «Ввиду неисполнения третьего условия для операции, считаю операцию невозможной и умываю руки!»
— «Подождите! не торопитесь их умывать! Как мне не пришло в голову сразу? Идиот! столько потерянного времени! Да не возмущайтесь, идиот — я, а не вы! Хирург есть! Где здесь телефон?»
По телефону вызвал ресторан «Мон Репо», кричал и требовал: «Шурка! Сию минуту доставь сюда эту цацу! Мне наплевать, что она разделась и собирается спать! Если будет церемониться, пусть Аверьян ее подгонит! Живо! Капитан Баер умирает! Приходите все три, смотрите в оба, что бы эта стерва не сбежала! голову оторву!»
Страшно скоро ворвались в операционную Ивонна вся в папильотках, Аверьян с обрезом и задыхающаяся Шурка. Аверьян рапортовал как полагается: «Господин комендант, так что эту суку, вам пригнал, целую и невредимую, хотя и ругалась, по ихнему матерному, всю дорогу! Я так думаю, чего мы с ней церемонимся; задрать ей, стерве, юбку и всыпать двадцать, как полагается! Я вот, когда мальчишкой был.»
— «Хорошо, потом! Не пугайся, Шурка! Капитан будет жить при условии, если эта мадам поможет доктору.»
Посмотрел на Ивонну, заметил сумочку в ее руках, улыбнулся: «Мадам де Соль! произошло несчастье: у нас тяжело ранен командир, нам нужна ваша помощь! Хотя мы и враги, думаю что вы не откажете мне в этом, в противном случае.» — «В противном случае? Продолжайте! пугайте меня опять вашими солдатами! Негодяй! Но… хорошо! я согласна! Но ваш доктор… он понимает хоть немного по-немецки?» -
«Понимает и говорит не хуже меня! Приступайте немедленно, я пойду за вашими сестрами, они разбежались, но я их заставлю, иначе придется прибегнуть к крайним мерам!»
— «Опять!» — «Нет, не то, что вы думаете! я просто задеру им юбки и выпорю, как мне советует мой Аверьян!» Когда он скрылся в сопровождении Аверьяна, Ивонна решительно подошла к рукомойнику, тщательно вымыла руки, надела безукоризненно чистый халат, подошла к раненому, проверила пульс, на неправильном немецком языке обратилась к Батурину: «Итак, доктор, приступим!.. Мне интересен ваш диагноз. Что? Что вы говорите? Понятно, но тогда надо торопиться.»
Скоро приступили к операции, священнодействовали оба доктора, так что трудно было понять, кто из них оперировал и кто ассистировал… Ножи и пинцеты резали и зажимали кровеносные сосуды, ловили пулю, осторожно вытащили ее и бросили в таз полный кровавой ваты, бинтов и сгустков крови. Три проворные французские сестры милосердия под надзором строгой и важной Шурки помогали хирургам. В коридоре непрерывно ходил взад и вперед
Аверьян подсмотрел правильно. Когда Баера отвезли в соседнюю комнату, Батурин сообщил Галанину, что операция была удачная, что Баер будет жить, хотя на ноги станет не скоро; пусть пока останется здесь, перевезем к себе через пару дней! Да! Чуть не забыл! Ведь когда Баера перевезли в санчасть, он был некоторое время в сознании, приказал Раму под диктовку написать приказ по батальону и его подписал, — вот он».
Галанин прочел приказ и задумался. Ввиду своего ранения, капитан Баер назначал его своим заместителем, обойдя первого офицера по старшинству, Бема. Батальон приходилось принимать при исключительно тяжелых обстоятельствах, но рассуждать не было времени и желанья… Приказ есть приказ! Успокоившись за судьбу Баера, ушел с Аверьяном, торопился в штаб, что бы поставить в известность всех офицеров о своем назначении, вызвав туда Рама, попросил его еще раз рассказать про обстоятельства, при которых был написан приказ, вытащив из кармана документ испачканный кровью, дал его всем прочесть и от себя прибавил:
«Исполняя приказ нашего командира, хочу вам, господа, напомнить что я во всех своих действиях буду действовать руководствуясь знаменитым изречением нашего фюрера: «И действовать ты должен так, как будто от тебя одного зависит спасение твоей родины.» и так далее! Требую от вас полного и безоговорочного подчинения мне для спасения нашего батальона! Вы, Лот, садитесь за радиоприемник и ловите вражеские сообщения. Мы знаем, что они взяли Орлеан! Нужно во что бы то ни стало узнать, куда они идут? На нас, или дальше на северо-восток! Взят ли уже Не-вер? Штабу батальона немедленно перейти на Голгофу! Там вам будет безопаснее, Господин Бем. Я ожидаю наши роты к десяти или одиннадцати часам утра. Если их не будет до двенадцати, будем стараться держаться, держаться сами, как можем! Я думаю, что вам все ясно и я вас не задерживаю больше!»
Когда немецкие офицеры разошлись, Галанин вызвал русских офицеров, сделал им подробный доклад о своих переговорах с макисарами, когда закончил посмотрел на молчаливых бойцов: «То. эти господа собираются нас выдать большевикам. Немцы попадают в более выгодное положение, будут в плену, потом вернутся домой полноправными гражданами, у нас хуже: офицеров безусловно расстреляют, солдат отправят за полярный круг рубить дрова, подметать снег, пока не сдохнут. Я думаю что ответ наш может быть только.»
Красильников закончил его мысль: «Сражаться и умереть свободными людьми!» Остальные офицеры продолжали угрюмо молчать, потом Воробьев бросил на стол пачку бумажек: «Полюбуйтесь, что они, гады, пишут». Галанин прочел вслух: «Про амнистию, про счастливую жизнь на родине, освобожденной от ига оккупантов, про прощение их всех за их ошибки маршалом Сталиным, о счастливой жизни у макиса-ров, о хорошем обращении, вине и папиросах! про необходимость убивать немецких офицеров, и сдаваться пока не поздно!»