Избранное
Шрифт:
Я осветил лучом карманного фонаря на карте ломкую полоску дороги от Релья до Смедерево.
– Здесь внезапное нападение на фашистов возможно?
– Можиче, йе! Немаци моторизация и тяжке воруженийе эвакуише на запад.
– Тогда надо срочно рвать мосты?
– воскликнул Кривошлыков.
– Мосты будут нужны нашим войскам, капитан. Сейчас главное - уничтожать живую силу врага. Так, друг Джурович?
– Как да не!
– Бранко так низко склонился над картой, что целиком накрыл ее своей густой бородой.
– То есть счастье с рускими борцами нападе на фашистог, као
– Свет зарницы на мгновенье упал на его лицо. Оно было мужественным. Огромные серые глаза излучали неиссякаемую силу - щедрую и страстную.
– Смрт фашизму, живела Црвене Армийе, живела Србийа - сунчева куча!{10}
Он, показав на карте место возможной засады, так образно описал его, что я живо представил бег дороги в пространстве, зажатом обрывистыми возвышенностями, покрытыми мелколесьем и густым кустарником. Мы не мешкая выработали план операции. Отряд делится на две группы. Боевая - занимает позицию над дорогой и открывает огонь. Резервная - маскируется на противоположной стороне и по сигналу действует в зависимости от обстановки: или отвлечет на себя патрульных, или, подобрав трофеи, быстро отойдет в заранее обусловленное место - к развалинам винодельни, под которой сохранились невзорванные подвалы.
Сохраняя тишину, лавируя меж противником - порой мы явственно слышали голоса немецких солдат, - мы подкрались к дороге. Джурович, уходя с резервной группой Кривошлыкова, на прощанье обнял меня.
– Смрту не - животу да, товарищ команданте!
– После войны ждем вас в гости, в Москву.
– Москва. Велика Москва!
* * *
Мы едва поспевали за быстро и легко шагающим Душаном Стоилковичем. К рассвету успели занять позицию, скрыть ее от наблюдения даже с воздуха. Приняли сигнал Кривошлыкова: «Мы на месте».
На далеких горных скатах рассыпались золотистыми ломтиками лимона утренние лучи - начинался восход. Холодно, бойцы греют друг друга спинами - многие без шинелей.
По дороге проскочила «амфибия» с сонными офицерами. Спустя минуту-другую показался гусеничный трактор с прицепом, до отказа загруженным красным кирпичом. За ним два мощных грузовика, нагруженных просмоленными шпалами. Ползли они по-черепашьи, окутывая все вокруг облаками черного вонючего дыма. Он долго не рассеивался, а когда ветер пробил окна, мы увидели вытянувшийся на дороге обоз. Усталые солдаты в незнакомой мне форме сонно подгоняли итальянских, рослых, как лошади, мулов.
– То иесть фашисты-колячи!{11} - прошептал Душан.
Обоз тянулся и тянулся, его обгоняли машины, вездеходы, мотоциклы… Охватывало беспокойство, что пролежим напрасно, а то и обнаружим себя. На той стороне я заметил Джуровича, который, приподнявшись, нетерпеливо указывал мне рукой на дорогу. Обоз шел, шел, и не было ему конца.
Еще одна машина шла на обгон обоза - семитонный «бенц», крытый брезентом. К черту! Эта наша.
– Давай, Лешка!
Сержант Прокопенко со связкой гранат подполз к самой кромке обрыва. Когда машина поравнялась с нами, он швырнул связку. Она угодила
– Огонь!
– крикнул я и двумя очередями из автомата перекрестил кузов.
Стреляли все. Из кузова, изрешеченного пулями, вываливались солдаты и тут же падали под огнем. Но раздалась немецкая команда, и сразу же из-под машины полетели к нам пулеметные очереди.
– По пулемету, по пулемету!
– кричал я.
Пулемет умолк. И тут я увидел, как с той стороны на дорогу стремительно скатывались наши. Впереди всех, подобрав сутану, бежал Джурович, за ним Кривошлыков и группа солдат, на ходу стрелявших из винтовок. Внезапно по ним ударили пулеметной очередью… с обоза. Упал Джурович, капитан Кривошлыков распластался на булыжнике.
– По обозу!
Стрельба клокотала над дорогой и на дороге. Загорелась часть обоза. Кто-то кричал нечеловеческим голосом. Прикрывшись заградительным огнем, мы торопливо подобрали убитых и раненых. Наш поспешный отход на север обеспечивала группа автоматчиков сержанта Прокопенко.
Мы несли Кривошлыкова и Джуровича. Лавируя в узком ущелье, зигзагами тянувшемся на север - вел нас Душан, - вышли к лесной поляне. Откуда-то сорвался северный ветер с секущим осенним дождем; тяжелые черные тучи, казалось, упали нам на плечи.
Хоронили убитых. Под столетним дубом солдаты рыли могилу моему земляку Егору Аксеновичу Кривошлыкову.
Те несколько полевых перевязочных пакетов, которые нашлись у нас, те нательные рубахи, которые были располосованы на бинты, не помогали Джуровичу. Изрешеченный пулеметной очередью, он истекал кровью. Я держал все больше тяжелевшую его руку - пульс едва прощупывался, - смотрел на бескровное спокойное лицо. В длинных седеющих волосах, рассыпавшихся на плащ-палатке, запутались какие-то соринки, колючки, комочки земли. Я осторожно их выбирал. Его рука вздрогнула - он открыл глаза. Какое-то время его взгляд блуждал вдалеке, а затем остановился на мне.
– Дорогой Бранко, солдат Джурович, друг Джурович, ты слышишь меня?
– Србске-русско братство… Иедан пут. Иедан споменник{12}…
– Бранко, немачка капут.
Слегка дрогнули уголки его посиневших губ и, резко опустившись, застыли. Широкие крылья носа напряглись для последнего вздоха.
Мы похоронили их вместе - кубанского казака Егора Кривошлыкова и сербского священника из бедного прихода Бранко Джуровича. В нависшие тучи ахнул воинский салют двум солдатам, братьям по оружию.
Подтянулись отставшие, вернулся арьергард Прокопенко. Сержант доложил, что немцы долго обстреливали высоты над дорогой, но в горы подниматься не стали. Я приказал отряду отдыхать.
Меня разбудила негромкая, полная печали и скорби песня Душана. Сидя на сырой земле, поджав по-турецки ноги, слегка покачиваясь, он не то пел, не то вещал что-то на своем родном языке… Вскинув над головой перетруженные руки, воскликул:
«Не треба, не треба грким гласом вичу планине: умро йе Бранко! Не! Не! Ты, друже… Бранко, си у мом срцу…»{13}