Из тупика
Шрифт:
Совсем не было на Мурмане той среды, которая могла бы действовать в революции активно. Большая часть офицеров, даже монархисты, приняли свержение царя как должное: им было ясно, что монархия не способна править страной. Пожалуй, один лишь каперанг Коротков выразился энергичнее всех. Сидя под громадным портретом Николая Второго, он плакал и говорил так:
– Тридцать семь лет его величеству служу... Да, служу-у! Но купцам да хохлам служить не намерен! Господа, мы, корпус его величества, аршинникам служить не станем...
Первые
Это были не матросы славного Севастополя, а шпана с одесских кичманов, и все они бражно трепались по улицам Мурманска, выкрикивая в сторону затаенных окон контор и штабов:
– Даешь вагоны! Домой хоцца! Надоело кота за яйца тянуть...
Громадное Красное знамя хлопало над бараком контрразведки. С алым бантом поверх шинели стоял на крыльце "тридцатки" поручик Эллен; бледное и узкое лицо его, казалось, ничего не выражало. И когда братва, выписывая кренделя по снегу, зашаталась мимо, гонимая обратно на корабли морозом и ветром, поручик Эллен презрительно выдержал на себе матросские взгляды.
Наконец дошел до флотилии и знаменитый "Приказ No 1": объявлялось равенство чинов, контроль комитетов над распоряжениями командиров, честь можно было отдавать офицерам только на службе, а можно и вообще не отдавать: пошел он к черту, офицер этот... На Мурмане честь отдавали, офицеров не выбирали, каждый был занят собой, и каждый стремился как можно скорее удрать домой. Матросу и солдату нечем было утешить себя в этом краю. Ну как мужику глядеть на этот голый камень? Тьфу его, даже картошки не родит. Землю с юга в мешках возят, по скалам сыпят ее... Урожай - с дробину, курям на смех. И кур здесь нету. Многим тогда все на Мурмане казалось чуждым, гиблым, окаянным и совсем не нужным для России!
Вскоре дошли слухи о кронштадтских событиях. Черные ночи в пламени буйных выстрелов осветили издалека и мурманские скалы. Шепотком офицеры делились:
– В Гельсингфорсе офицеры спят уже на берегу. В каютах режут... Убит адмирал Непенин, командующий Балтфлотом.
– Господа, господа! Вице-адмирал Вирен, вечная ему память, исколотый штыками, брошен матросами в овраг, где и опочил...
– А в Севастополе кидают офицеров в море, привязав к ногам котельные колосники. У меня там приятель, так он - бежал.
– Позор! А что адмирал Колчак?
– Адмирал
Но из-под спуда потаенных страхов и опасений уже пробивалась осторожная догадка: нужен пластырь, чтобы оттянуть горячечный жар от флотилии; если будут создавать Совет и на Мурмане - не препятствовать. В эти дни Совет был создан, в него чья-то рука подсадила эсера-максималиста Шверченко, прапорщика этапного рабочего батальона. Эсер, да еще максималист, - это страшно. Наверняка весь в бомбах, папироска во рту, и стреляет так: хлоп - и нет человека, гасит он свечи пулями...
В клубном бараке флотилии табачный дым оплывал слоями. Кожура апельсинов и расщелканные семечки покрывали пол. Ноги скользили на корках, кожура трещала. Вытянув шеи, сидели солдаты гарнизона, вдоль стен кучками толпились офицеры с линкоров и миноносцев, с тральщиков и посыльных судов.
Шверченко оказался маленьким тщедушным человечком с повадками приказчика из лабаза, - наверняка его призвали в армию из последнего запаса. Дурно смазанные сапоги эсера-максималиста сыро и неприятно чавкали.
– Маркс сказал, - выкрикивал он в толпу где-то слышанное, - что французы начнут, а немцы докончат дело революции! Маркс ошибся: мы, русские, начали, мы и докончим! А революция наша, товарищи, буржуазная. Желаете вы того или нет - это уж дело последнее. Но таковы законы всех революций: буржуазия всегда берет власть в свои руки...
Потом, когда офицеры вышли под сполохи сияния, князь Вяземский, уткнув подбородок в роскошную бороду, пробурчал:
– Небольсин, а что ты обо всем этом думаешь? Аркадий Константинович подавленно ответил:
– Как-то и думать не хочется. Впрочем, - отшутился он, - я приветствую Временное правительство хотя бы потому, что ему сейчас нет никакого дела до выводов комиссии Дю-Кастеля.
Брамсон был весь в дыму, будто горел: обкурили его офицеры, бедного и некурящего. Из дыма раздалось скрипучее:
– У них какие-то там партии, группы... Они кричат: "народ и свобода", а кто же провозгласит извечные слова: "отечество и армия"? Нельзя же, господа, бездействовать, глядя на хаос...
Офицеры флотилии носили на рукавах черный траур повязок, кокарды с императорскими эмблемами были тоже затянуты черным, печальным крепом (в память об ушедшем Николае Втором).
– Необходимо объединиться, - договаривались тут же, под звездами неба.
– Даже и с красным фонарем на клотиках наших кораблей нам необходимо организовать себя. Чтобы на правах свободы и принципов демократии противостоять! Да-с. Здесь, слава богу, не Кронштадт, и здесь нас пока не убивают...
Прошло еще несколько дней, и флотилия Северного Ледовитого океана сразу пошла колоться, словно сырое полено, - не партийно (нет!), а только сословно, по палубам, по каютам: