Чтение онлайн

Когда выбирались на опушку леса, пуля из обреза, вжикнув, срезала сочную ветку. Матрос быстро развернул пулемет, чтобы прочесать очередью вдоль ненавистных окошек "камницы".

– Отставить, - велел Самокин.
– Мы уходим. Но мы еще сюда вернемся. Это не враги, это - дураки. Вот пускай они поживут с англичанами, тогда увидишь, как тебе хлеб да соль на подносе с расшитым полотенчиком вынесут. Да еще поклонятся: прими, мол!

Самокин оказался прав: отбунтовав сколько можно против Советской власти, северный

мужик скоро уже начал точить топор на интервентов. Очевидно, такие парадоксы истории закономерны: надо было пройти через горнило интервенции, чтобы лотом ждать прихода Красной Армии, как ждут манны небесной.

Глава двенадцатая

Женька Вальронд открыл глаза, и его сразу затрясло от лютого холода. Он лежал в воде, а кто-то тащил его за ноги через кочки. Мичман задрал голову и увидел над собой круглую лунищу, блеск ковша Медведицы и лицо Павлухина.

– Стой, - сказал он.
– Я жив...

– А мертвых и не таскали, - ответил ему Павлухин.

Мичман сел, разглядев перед собою обкатанные морем камни; ершилась под ветром вода Сухого моря, вдали чернел Мудьюг, уже чужой для него и далекий. И он опять упал на спину.

– Что со мною?
– спросил безжизненно.

– Ничего, - ответил Павлухин.
– Это бывает... контузия! Я тебя, мичман, всего общупал. Ты, слава богу, без дырок...

– Нет, - ответил Вальронд, - я умираю...

– Пройдет, - утешил его Павлухин.

– Я и правда умираю... У меня все болит.

– Все отбито, потому и болит. Шваркнуло нас прилично. Это с аэроплана. Ты бы видел, какой у тебя глаз...

Только сейчас Вальронд заметил, что ночной небосвод просвечивает над ним вполовину - второй глаз (правый, прицельный) затек в крови от удара.

– Спасибо каучуку, - продолжал Павлухин.
– Если бы не каучук, то прицел так бы и въехал тебе в глаз... Ослеп бы!

Вальронд долго лежал молча, а болотные кочки под его телом медленно, словно губка, выжимали из себя воду, и мичмана опять затрясло от холода. Знобило.

– Как ты меня через пролив перекинул?

– Дотянул... доску нашел.

– Спасибо, - сказал Вальронд.
– Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу... Мы люди свои, к чему благодарить?

– Англичане прошли?
– спросил он снова.

– Уже в Архангельске.

– А как же... фарватер?

Павлухин ничего не ответил. Потом сказал:

– Евгений Максимович, как хошь, а подыхать здесь смыслу нету. Вставай, и - поволокемся.

– Куда? Ты знаешь, куда нам идти?

– Да ничего я не знаю. Вот только штаны у тебя, мичман, ни для города, ни для дачи. Белые да грязные. В кровище твоей... Ведь нас заберут сразу, как увидят... За штаны твои и заберут!

– Их можно снять, - рассудил Вальронд, отстегивая клапан.

– Так что же ты? Совсем без штанов пойдешь? Совсем худо... Иди уж так, в этих. А коли деревня какая встретится - попросим.

–

Так тебе и дали, только попроси!

– А не дадут - с тына скрадем. Нам терять уже нечего...

На рассвете, бредя вдоль топкого берега, выбрались к Корабельному устью, - начиналась дельта Северной Двины, и были уже видны рабочие пригороды. Там запани, лесопилки, рушатся там в воду накаты сахарных бревен. Немного обсушились после ночи; обкусанные комарами, потащились далее.

Было чудесное утро. В заплесках тихо и сонно ворочалась сытая рыба. Шелестели камыши. И вдруг за островами выросли знакомые трубы и мачты. Пять труб - все с дымом: кочегары шуровали...

– Смотри, смотри, мичман... "Аскольд"!

Да, это был "Аскольд". Он прошел совсем рядом, направляясь в Архангельск, и английская речь долетела с его высокого мостика, и под гафелем колыхался флаг Британии...

– Фасон держат, - скрипнул зубами Павлухин.
– Будто в очко наш крейсер выиграли...

Вальронд - словно онемел. Долгим взглядом проводил "Аскольд", пока он не скрылся в зеленых излучинах дельты.

– Этого, - сказал, - я им никогда не прошу... Идем!

Теперь он перестал говорить о смерти. Оживал.

Одинокий рыбак сидел в баркасе, ловил рыбу удочкой на Кузнечихе. Павлухин пристал к нему как банный лист:

– Слышь, дед, махнемся штанами! Белые - на твои... а?

Старый рыбак с подозрением глядел на двух людей, вылезших, словно лешие, из кустов. Штаны у старика были из полосатой нанки - самые простецкие штаны, все в пятнах дегтя.

– Ты что, мил челаек?
– кипятился он.
– Моим штанам износу не предвидится. Еще до войны справил, и даже сзаду не протерлись... Да меня старуха из дому высвистнет, коли я белые надену... Кальсоны это, а не штаны... Куда хоть путь-то держите?

– Да в Архангельск вроде бы... А что?

Дед присмотрелся к ним внимательнее:

– А этот приятель твой... из каких народов будет?

– Национальность-то? Да большевик, - соврал Павлухин.

– Так на кой вам ляд сдался Архангельск? Вашего брата там еще с вечера повыловили. Такая облава была, что не приведи бог. Уже все баржи забили арестантами...

– Дай ты штаны нам!
– прицепился Павлухин.
– Ну, если совесть жива в тебе, снимай портки.

– Ой, молодой человек, - вздохнул старик, расстегивая ремень. Опозоришь ты меня на старости лет...

Перекинулись штанами. Вальронд надел стариковские, рыбак со стыдом и отвращением натянул, на себя белые. Сказал: "Тьфу ты!" - и отгреб поскорее на середину реки: как бы чего еще не попросили.

Пошли дальше. Павлухин шел-шел и вдруг расхохотался.

– Ну и вид у тебя, мичман! Жаль, зеркала нету... Под глазом фонарь, во такой, сам ты - словно швейцар с похмелюги, а штаны на тебе в деликатную полосочку...