Чтение онлайн

– Пошли они к черту, еще советы мне давать! Я их понял: они хотят проверить, насколько совдеп силен в Мурманске? Послушаются ли нас англичане? Я понял их, - повторил Юрьев ожесточенно.
– Но на эту провокацию я не поддамся... Вот скоро соберем первый краевой съезд на основах настоящей демократии и - ждем, мичман, ждем!

– Кого?

– К нам едет чрезвычайный комиссар товарищ Процаренус.

– Не слишком ли много развелось у нас комиссаров?

– Мало!
– ответил Юрьев.
– Их надобно легион, чтобы

к каждому был приставлен комиссар и дудел с утра до ночи в ухо одно и то же: "Не шуми, чего шумишь?.." Обуздать протестующее быдло!

Выйдя на улицу, Вальронд выругался:

– Черт! Куда меня занесла нелегкая?..

Вечером, осатанев от бестолковщины, он отправляется катером на "Глорию", в свою каюту. Наконец-то наступает тишина, сдавленная броней. Тихо и тепло. Покачивает. Можно переодеться в домашний джемпер, стянуть узкие джимми. Ужин в кают-компании, тосты за короля и королеву, потом уютное сидение возле электрокамина, где колышутся розовые ленты из бумаги, как настоящее пламя. И пусть звучат над палубой шотландские волынки, и чтобы бокал с темным пивом приятно оттаивал в руке, лениво ее держащей...

"Это жизнь?"

Кто-то обнял его сзади за плечи - Уилки.

– Новость, - сказал.
– Большевики догадались наконец.

– О чем ты, Уилки?

– Они стали брать в Красную Армию кадровых царских офицеров. Это очень разумное решение Ленина: ведь Россия имела отличные штабные кадры и массу боевых офицеров, которые сидят без дела.

– И в эту Красную Армию они идут?
– спросил Вальронд.

– Охотно... Что скажешь, Юджин?

"Я бы тоже - охотно... Что ты скажешь, Уилки?"

Но мичман только подумал так, а сказал-то совсем другое:

– Как-то, знаешь, не верится, чтобы большевики решились...

И многое потом обдумывал в одиночку.

* * *

Неожиданно заявился печник дядя Вася, которого считали на дороге уже безвестно пропавшим.

– Где тебя носило, дядя Вася?

Печник задрал пальцами верхнюю губу:

– Во! Кусать нечем стало...

– Закрой дверь, - велел Небольсин и спросил: - Чека?

– Не велено сказывать, Аркадий Константинович. Расписку дал, что претензий не имею... А только моя претензия при мне: я этого палача Хасмадуллина живьем из Мурманска не выпущу.

– За что тебя так?
– спросил Небольсин.

– А за что всех?
– ответил печник.
– Вестимо, за правду. Ныне правда по краешку стола ходить стала... крошками кормится!

– Ты... большевик? Мне можешь сказать.

Дядя Вася перекрестился, за неимением иконы, на график движения поездов.

– Я так скажу вам, Аркадий Константинович: были у меня зубы - не был большевиком, выбили мне зубы в "тридцатке" - стану большевиком. Назло Эллену и Хасмадуллину - стану, вот видит бог! Мне бы только из этого Засранска выбраться, я... я...

Старый

печник заплакал. Небольсин выдернул из кармана фляжку с коньяком, протянул ее печнику:

– Сколько душа примет... пей, рязанский. С горя иногда помогает. И прошу, не болтай о своих обидах. А то и ватки не прожуешь... Там, на сорок пятом разъезде, пьяные солдаты все печки разворотили... Поедешь чинить?

– Поеду, - сказал старик.
– Хотя и зло на всех берет, а все так думаю, печка не виновата. Опять же людям без печки, особливо в этом поганом месте, никак не прожить. Исправлю!..

В середине дня пришел порожняк. Машинист Песошников загнал состав в тупик и заглянул к Небольсину в контору. Поздоровавшись, сунул инженеру записочку:

– С юга вам кланяться велели.
– И вышел.

Знакомый почерк Пети Ронека: "К тебе придет человек. С просьбой очень важной. Доверься ему. Твой П. Р.". Время становилось опасным, и Небольсин тут же порвал записку. Однако никакой человек к нему не пришел. День, два... Небольсин терпеливо ждал.

Наконец явился Тим Харченко собственной персоной. Оглядел обстановку вагона и заговорил:

– Это как понимать? Честная женщина рабоче-крестьянского происхождения. Носки стирала, опять же и... Другое она тоже для вас делала! Некрасиво получается. Могу кликнуть - она под самым вашим колесом сидит. Убивается. Плачет.

– Чего вы от меня хотите?
– спросил Небольсин, сразу поняв, что тут делом Пети Ронека и не пахнет.

– Как - что? С икрой баба-то... Икра-то ваша небось?

– Дуняшка!
– крикнул Небольсин, позвав девку в вагон.
– Что ты скажешь, Дуняшка?

– Не Дуняшка она вам, - набычился Харченко, - а Евдокия Григорьевна... Вы эти барские замашки оставьте!

– Хорошо, Евдокия Григорьевна, слово за вами.

Дуняшка ответила:

– Как скажут Тимофей Архипыцы. Они - благородство показывают, офицеры будут... как же!

Небольсин, закипая гневом, повернулся к Харченко:

– Господин благородный офицер, конкретнее...

– Конхретно: икра ваша тоже денег стоит. Мы не какие-нибудь, чтобы нас обманывали, мы люди сознательные!

Небольсин был мужчиною опытным.

– Уважаемый, - заговорил он, - я знать не знаю, кто вы такой. Чего вы сюда затесались?

Харченко приосанился:

– Как это вы меня не знаете? Да таких, как я, всего трое на весь Мурман! А вы народных вождей не признаете? Да со мною сам адмирал Кэмпен вчера за ручку здоровкался...

– Вот и пусть он с тобой здоровается... А чего ты ко мне-то вперся? Поздороваться хочешь? Катись отсюда поскорее!

– Евдокия Григорьевна, - закричал Харченко, - пошто молчите?! Скажите, как он вас использовал. Сейчас свидетелей с улицы скликать станем!

Небольсин с ненавистью, какой даже не ожидал в себе, разглядывал сейчас толстые колени Дуняшки.