Июнь
Шрифт:
— Свой? Местный? — спросил Буров.
— Свой, свой, местный! Хочу тебе помочь, приятель. Но убери штуку…
«Уберу, — подумал Буров. — Тем более что она не стреляет».
— Присяду? — спросил волыняк.
— Садись.
Тот опустился на корточки. Старик, морщинистый, согбенный, а в движениях легок и спор. Седые вислые усы, седые брови над молодо-зоркими глазами. Суконная шляпа с пером, бесформенная, порыжевшая от времени, продранный на локтях сюртучок, заправленные в чеботы штаны с кожаным задом.
—
— Меня жалеть не надо, — сказал Буров.
— А я и пожалею и помогу, — сказал старик. — Как не помочь своему человеку? Я на тебя случаем наткнулся. Гляжу: с краю опушки ноги, думал — мертвяк, подошел поближе — живой, дышишь.
— Дышу, — сказал Буров. — Ты из какого села? Чего-то я тебя не припомню.
Старик назвал село, это село Буров знал, но старик был незнаком, да разве всех жителей упомнишь? Волыняк снял шляпу, обмахнулся ею.
— А я тебя признаю. С Михайловской заставы ты. Полегла застава. — Скорбно поник, на сивом темени — кривой шрам.
Буров скрипнул зубами. Старик сказал:
— Ты не переживай, ты не виноват, что все так… Рука-то болит?
— Болит.
— Лечить нужно. Травами, снадобьем, я в этом ре месле мастак. Но сперва подкормить тебя нужно, высох, совсем скелет.
— С тобой что-нибудь съестное есть?
— Нету с собой. В село схожу, принесу.
— В селе немцы?
— На постое.
— Много?
— Хватает. И везде по селам немцы. Тебе соваться туда нельзя.
— Я и не суюсь. А это верно, что наши сдали Львов?
— Верно, приятель. Да ты не переживай, что ж теперь переживать.
— Отобьем! — сказал Буров. — Наша сила сломит ихнюю!
— Сломит, — сказал старик. — Но как с тобою-то быть?
— Во-первых, никому обо мне не проболтайся, даже старухе своей.
— Я бобыль, — сказал старик, надевая шляпу. — Так и посивел в бобылях. Я старый, ты молодой, а тоже сивый. От горя, от пыли.
— Не проболтайся, — повторил Буров и обессиленно умолк. Передохнув, сказал: — Во-вторых, чистую тряпицу принеси, рану перевязать.
— Что ты меня учишь, приятель? — Старик обнажил в улыбке крепкие, тесно посаженные зубы. — Лечить буду! Отпою горяченьким козьим молочком. А уж после — медку, хлебушка, сальца, да не враз, а помаленьку, постепенно. Не то кишки завернутся.
«Я буду сыт? — подумал Буров и мучительно, врастяжку икнул. Потом подумал об ином: — Я седой? От горя и от пыли?»
А старик неторопко, ласкательно говорил:
— Ты молодой, тебе жить да поживать. Поставлю на ноги. Когда-то наши вернутся, а тебе скитаться по лесам да мытариться.
— Наши вернутся вскорости, — сказал Буров.
— Дай-то бог. С воскресенья бродишь?
— Да, — сказал Буров.
— Двужильный хлопец! Зовут-то как?
—
— А я дед Юзеф.
Буров то икал, то зевал, и это было неодолимо. Старик выпрямился.
— Ты, Павел, подремли, а я пойду в село. Не уходи только отсюда, чтоб я нашел.
— Не уйду, — сказал Буров и широко, во весь рот зевнул.
Старик поглубже насадил шляпу с пером, сказал:
— Не прощаюсь.
— Хвост за собой не притащи.
— Все учишь старичка?
Дед улыбнулся и пошел — споро и пружинисто. Мокрые ветки за ним сомкнулись, подрагивая, роняя росяные капли. Ровно овчарка отряхивается, брызжет с шерсти каплями. Ховринский Ингус так отряхивался, Буров ходил с Сеней Ховриным в парные наряды. А в последний парный наряд ходил с Сашей Карпухиным. Потерял он карпухинскую могилу, ни разу не набрел на нее, потому что не запомнил как следует; может, и был рядышком, да не приметил. Прости, Саша. Ты мертв, а я буду жить. И воевать.
Буров глядел на кусты и думал, что ему здорово повезло с дедом Юзефом, старикан ему подмогнёт, обходительный такой и сыплет своей тарабарщиной, а вот Буров понимал почти все.
Да, он будет жить! Попьет козьего молока, поест что надо, перевяжет рану. Подлечится. Окрепнет. И тогда берегись, фашисты! Хоть в рукопашной, но непременно раздобудет автомат и боеприпасы; а вооруженный он и есть вооруженный. Постоит за себя.
И он уже вроде не дохляк, покрепче вроде сделался, и встать сможет, и пойти, и выстрелить. Было б из чего. Гранату швырнет — была бы. А когда оклемается по-настоящему, устроит немцам потешную!
Было раннее утро, безоблачное и безветренное. Пересвистывались пичуги, роса радужно переливалась на ветках, листьях, цветах, траве: вспыхнет и погаснет, вспыхнет и погаснет. Лишь в чаше колокольчика, что на гнутом стебле своем высовывался из муравы прямо перед глазами Бурова, роса горела под солнцем, не меняя накала. И Бурова наполнял ровный и пестрый свет. Словно что-то доброе, приветное, надежное озарило его изнутри и оставило в этом озарении.
Икота прекратилась, но зевать зевал. Это нервное, оттого что с дедком переволновался. Еще бы! Просыпаешься, а над тобой человек, потом узнаешь: не враг — друг. Спасибо, старикан.
Зевотой раздирало рот. Хряскали челюсти, клацали зубы. Сам Карпухину выговаривал за такое. Впрочем, нынче служба не та. И он не тот. Вот оклемается — другое дело.
Лучше всего подремать бы. Время быстрее пролетит, дед Юзеф быстрее обернется. И Буров задремал. Очнулся и тотчас подумал: сколь проспал, почему до сих пор нет старика? Ответил на эти вопросы вслух:
— Придет старикан, никуда не денется. Ты не волнуйся, сержант.
— Я не волнуюсь, — сказал Буров.
— А проспал ты самую малость. Еще можешь придавить.