Чтение онлайн

— Спасите ее! Ах, спасите же ее!..

Меж тем Сервиньи, обернувшись, увидел на столе письмо. Проворным движением схватил он конверт. Прочтя имя адресата, он понял и решил: «Пожалуй, не стоит маркизе знать об этом». Вскрыв письмо, он мигом пробежал обе строки:

Я умираю, чтобы не быть содержанкой.

Иветта.

Мама,

дорогая, прости и прощай.

«Что за черт! — произнес он про себя. — Здесь есть над чем задуматься».

И спрятал письмо в карман.

Потом он вернулся к постели, и тут ему показалось, что девушка пришла в себя, но не решается открыть глаза из чувства стыда и унижения, из страха расспросов.

Маркиза опустилась теперь на колени и плакала в ногах постели. Встрепенувшись, она произнесла:

— Доктора, скорее доктора!

Но Сервиньи, поговорив шепотом с Савалем, успокоил ее:

— Нет, все прошло. Знаете что, уйдите на минутку, на одну минутку, и я ручаюсь вам, что она расцелует вас, когда вы вернетесь.

Подняв г-жу Обарди, барон увел ее.

А Сервиньи сел подле кровати и, взяв руку девушки, сказал:

— Послушайте, мамзель Иветта…

Она не ответила. Ей было так хорошо, так уютно, так тепло, что хотелось никогда больше не двигаться, не говорить и жить так всегда. Чувство несказанной отрады владело ею, такой отрады, какой она не испытывала еще ни разу.

Мягкий ночной воздух вливался в окно и легкими, бархатистыми волнами так сладостно, так нежно касался порой ее лица. Это была ласка, это был поцелуй ветра, точно мерное и свежее дуновение опахала, сотканного из листвы всех дерев, из всех теней ночи, из приречных туманов, а также из всех цветов, ибо розы, усыпавшие ее комнату, ее кровать, и розы, которыми был увит балкон, сочетали свой томный аромат с бодрящим дыханием ночи. Не открывая глаз, пила она этот душистый воздух, сердце ее еще было убаюкано наркотическим дурманом, и умирать ей совсем не хотелось, а страстно, неодолимо хотелось жить, быть счастливой, безразлично, какой ценой, быть любимой — да, любимой.

Сервиньи повторил:

— Послушайте, мамзель Иветта!

Она наконец

решилась открыть глаза. Увидев, что она очнулась, он продолжал:

— Ай-ай, как не стыдно затевать такие глупости!

Она шепнула:

— Мюскад, милый, я была так несчастна!

Он по-отечески сжал ей руку.

— В самом деле, было от чего горевать! Обещайте, что не повторите этого безумства.

Она ответила только легким кивком и еле уловимой, почти незаметной улыбкой.

Он достал из кармана письмо, которое нашел на столе.

— Показать это вашей матери?

Она отрицательно покачала головой.

Он не знал, что сказать дальше, положение казалось ему безвыходным. Он прошептал:

— Детка моя! Как бы ни было больно, надо мириться с неизбежным. Я понимаю ваше горе и обещаю вам…

— Какой вы добрый!.. — пролепетала она.

Оба замолчали. Он смотрел на нее. Во взоре ее была истома и нежность. И вдруг она протянула руки, словно хотела привлечь его. Он склонился к ней, чувствуя, что она зовет его, и губы их соединились.

Долго пробыли они так, не шевелясь, закрыв глаза. Но он понял, что может потерять над собой власть, и встал. Она улыбалась ему теперь настоящей любовной улыбкой и обеими руками удерживала его за плечи.

— Пойду позову вашу мать, — сказал он.

Она прошептала:

— Еще минутку! Мне так хорошо!

И, помолчав, прибавила тихо, так тихо, что он едва расслышал:

— Скажите: вы будете крепко любить меня?

Он опустился на колени у постели и поцеловал протянутую руку:

— Я вас боготворю.

За дверью послышались шаги. Он вскочил на ноги и обычным своим, слегка насмешливым тоном произнес:

— Входите. Все в порядке.

Маркиза бросилась к дочери, судорожно сжала ее в объятиях, омочив слезами ее лицо, меж тем как Сервиньи, ликующий и возбужденный, вышел на балкон подышать свежим ночным воздухом, напевая про себя:

Женская прихоть меры не знает, Женскую душу кто разгадает!