Иван Федоров
Шрифт:
Василий III поспешно покинул столицу и отправился в Волок собирать новое войско, оставив защитником Москвы своего зятя — Петра. Посадский люд, жители окрестных сел, спасаясь от врагов, устремились под защиту кремлевских стен. Среди них должна была быть и семья Ивана Федорова. Из-за жары и большого скопления людей в Кремле возникла угроза эпидемии. Защитники города рассчитывали на огнестрельное оружие, но неожиданно обнаружилось, что не хватает пороха, положение осажденных становилось угрожающим. Иные стали говорить, что Москва обречена, поскольку москвичи навлекли на себя гнев Божий.
Среди москвичей прошел слух, что одной из монахинь Вознесенского монастыря, что в Кремле,
И кремлевские стены выдержали осаду, крымский хан ушел восвояси.
Вокруг Кремля располагался Великий посад, далее шли слободы, однако и при Иване Федорове, и долгое время спустя москвичи называли «городом» только Кремль.
Главная площадь Великого посада, образовавшаяся по тем временам сравнительно недавно, еще не носила привычного нам названия Красной, а именовалась Пожаром. Когда-то пространство перед Кремлем было густо застроено, но в 1493 году в Москве случился один из сильнейших за всю ее историю пожар. Загорелось за Москвой-рекой, огонь через реку перекинулся в Кремль, выгорели многие кремлевские постройки, большая часть посада. Иван III, чтобы в дальнейшем хоть в какой-то степени обезопасить Кремль от огня, запретил восстанавливать выгоревшие постройки на расстоянии 109 сажен (сажень — 1,53 метра) от кремлевской стены. Так с восточной стороны Кремля образовалась обширная площадь, в память о своем происхождении и получившая название «Пожар».
Поскольку строиться на Пожаре было запрещено, там расположился главный московский торг, который стал центром всей городской и общественной жизни. Площадь начали называть еще и Великим Торгом. С раннего утра Великий Торг бывал полон народу. Пирожники и золотых дел мастера, сапожники и шапочники, портные и седельники торговали своим товаром каждый в своем ряду, а всего этих рядов было более сотни. Многие иностранцы, побывавшие на Московском торгу, удивлялись изобилию выставленных здесь товаров и восхищались удобством самого торга — любой товар легко было отыскать в специально отведенном для него ряду. Из подмосковных сел и деревень привозили зерно и овощи, молоко и мясо, с Волги везли мед, соленую рыбу и икру, с Севера — меха и ловчих соколов, с Востока — узорные ткани и расписную посуду, из Италии — украшения и бумагу для переписывания книг, из совсем дальних, неведомых москвичам стран — драгоценности и благовония, вина и заморские фрукты. Торговали в лавках и шалашах, с лотков и вразнос. Не случайно сложилась поговорка-благопожелание: «Что на Московском торгу — то бы и у тебя в дому».
На торгу самый разный народ встречался, обменивался новостями, ссорился и мирился; здесь же глашатаи-бирючи трубили в рога и выкликали то, что нужно было знать всем горожанам; пели и плясали скоморохи, водили медведя
Торговали на Московском торгу и книгами.
Ивашка шел через Торг, держась за отцовскую руку и боясь потеряться в шумной толпе.
Чего только здесь не было! Торговали хлебом и орехами, домашней птицей и овощами, разнообразной дичью и рыбой, клюквой, медом, уксусом, пряниками, сапогами, меховыми шубами, глиняными горшками, расписными деревянными ложками, заморскими шелковыми тканями, детскими игрушками, драгоценными украшениями — всего и не перечислить! Торговцы, переминаясь с ноги на ногу и охлопывая себя руками, чтобы не замерзнуть, на все лады выхваляли свой товар.
Отец Федор замедлил шаги и свернул в книжный ряд. Так бывало каждый раз, когда он оказывался на Торгу, и Ивашка знал, что отец застрянет возле книг надолго. Прилавки с книгами были укрыты от снега дощатыми навесами, книги в кожаных переплетах разложены на чистых холщовых полотенцах.
Отец Федор бережно перелистывал книги, прочитывал то из одной, то из другой по нескольку строк, восхищенно качал головой.
Потом с сожалением сказал торговцу:
— Купил бы я у тебя много чего, да денег в обрез. А книги-то дороги.
Торговец развел руками:
— Вестимо дороги. Мастер-доброписец каждую книгу полгода, а то и год переписывал.
— Верно, — согласился отец Федор. — Ну, счастливо тебе оставаться, хорошо торговать!
Вдруг отца Федора окликнул какой-то полупьяный оборванный мужичонка:
— Постой! Есть у меня книга на продажу, и недорого возьму.
Он вытащил из-за пазухи небольшую книжицу с неровно обрезанными страницами.
Отец Федор посмотрел на нее с сомнением.
— Да ты не думай, не краденая! — угадал его мысли оборванец. — Я сам переписал.
Отец Федор взял книгу в руки и перелистал.
— А это что? — воскликнул он вдруг с возмущением. — Здесь строк пять пропущено.
— Знаю, — хмуро ответил оборванец. — Ладно уж, раз заметил, бери за полцены.
Но отец Федор сунул книгу ему обратно в руки, отступил на шаг и сказал:
— Не возьму даже и даром! Стыдно должно быть писцу, испортившему книгу, и торговцу, ее продающему, и тому, кто ее купит, позарившись на дешевизну.
Отец Федор круто повернулся и широкими шагами пошел прочь.
Оборванец посмотрел ему вслед и, сокрушенно вздохнув, пробормотал:
— Невезучий я человек! Надо же было книге открыться именно на негодной странице.
— Батюшка, — спросил Ивашка, едва поспевая за отцом, — а за что ты так рассердился на этого пьяницу?
Отец призадумался, как бы попонятнее объяснить сыну, и сказал: