Иван Болотников
Шрифт:
Девка привалилась к посадскому.
– Идем со мной в сени, соколик. А ты мне опосля чарочку…
– Енто можно. Телеса у тя добрые, хе-хе! – посмеиваясь, проговорил питух и потянул девку в темные сени.
Иванка только головой покачал: на селе такого сраму не увидишь.
Вошли в кабак. Здесь полумрак. По темным бревенчатым стенам чадят факелы в железных поставцах.
Шумно, людно. За длинными дощатыми столами, забыв про нужду и горе, бражники пропивали скудные гроши. В правом углу, прямо на земляном полу, привалившись спиной к винной бочке, играл на гуслях седобородый слепой сказитель. Болотников подсел к гусляру, прислушался к его песне.
…Как у ключа у гремучего, УПока Афоня Шмоток ходил к целовальнику за квасом, Болотников внимательно слушал сказителя. Песня гусляра тронула. Вновь вспомнилась заимка в густом бору, лесное озеро и Василиса – добрая, грустная и вместе с тем озорная да ласковая.
– Задушевно песню складываешь, дед. Играй еще.
Старец приглушил струны, поднял лицо.
– Немощен стал, молодший. Ослаб голосом. Хворь одолела, – тихо отозвался сказитель.
Болотников принес от целовальника чарку вина, протянул гусляру.
– Выпей, отец. Подкрепись.
– Благодарствую, чадо.
Старец отложил гусли, принял чарку.
– Сыграй, дед, богатырскую, о молодцах добрых, – придвинувшись к бахарю, попросил Иванка.
Сказитель долго молчал, тихо перебирал дрожащими пальцами струны и наконец молвил:
– Слушайте, ребятушки, о временах давно минувших.
Запел гусляр вначале неторопливо и тихо, а затем на
диво Иванке его голос обрел силу и стал таким звучным, что даже кабацкие питухи примолкли.
Из-за моря, моря синего, Из-за синего моря, из-за черного Подымался Батый-царь сын Батыевич. Подошел собака под стольный Киев-град Надевал Владимир киевский платье черное, Черное платье, печальное. Приходил ко божьей церкви богу молиться. Встречу идет нищая калика перехожая: «Уж ты здравствуй, Владимир стольный киевский! Ты зачем надел черное платье печальное? Что у вас во Киеве учинилося?» «Молчи, нищая калика перехожая, Нехорошо у нас во Киеве учинилося: Подымался Батый-царь сын Батыевич. Подошел собака под стольный Киев-град». «Не зови меня нищей каликой перехожею, Назови меня старым казаком Ильей Муромцем». Бил челом Владимир до сырой земли: «Уж ты здравствуй, стар казак Илья Муромец! Постарайся за веру христианскую». ГоворилИванка поднялся с лавки, подошел к сказителю, обнял за плечи. Любил он песню, особенно раздольную да богатырскую.
– Знатно складываешь, дед. Как звать?
– Устином нарекли.
– А отчина где?
Гусляр повернулся к Болотникову, улыбнулся, и все старческое лицо его как-то сразу посветлело, разгладились глубокие морщины.
– Вся Русь моя отчина, молодец. Калика я перехожий. Вот здесь на Москве чуток отдохну и дальше с маль-чонкой-поводырем побреду.
– Что на Руси слышно, отец?
Сказитель устало вытянул ноги, протяжно вздохнул и надолго замолчал, опустив бороду. Ивапке показалось, что дед, утомившись после долгой песни, уснул, но вот бахарь шевельнулся, нащупал рукой суковатый посох и молвил тихо:
– Не ведаю, кто ты, но чую – человек праведный, потому и обскажу все без утайки… Исходил я матушку Русь, всюду бывал. Видел и злое и доброе. И дам тебе совет. Держись простолюдина. Он тебя и на ночлег пустит, и обогреет, и горбушкой хлеба поделится. А вот боярина, купца да приказного стороной обходи. Корыстолюбцы, мздоимцы! Черви могильные. Сосут они кровушку народную, но грядет и их час.