Иван Болотников (Часть 3)

ВАЛЕРИЙ ЗАМЫСЛОВ

ИВАН БОЛОТНИКОВ

ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

Часть 3

БОГАТЫРСКИЙ УТЕС

ГЛАВА I

СУЖЕНЫЙ

Три дня и три ночи ликовали Раздоры; давно среди казаков не было столь великого праздника. Допивали запасы горилки, пива и браги, доедали остатки хлеба, сушеного мяса и рыбы. Веселье было буйное, разудалое, какое можно встретить лишь среди шумной донской повольницы.

Отгуляв праздник, раздорцы вновь надумали сплавать в боярский Воронеж. Гутарили меж собой:

–

Поганых на Русь не пустили. Авось ноне царь и смилостивится.

– Грех ему не в милости Дон держать. Сколь лиха бы натворили ордынцы, коль не Раздоры. Сплаваем на Воронеж за хлебом и зипунами!

– Сплаваем! Чать, продадут бояре.

Снарядили десять стругов.

А потом Васильев собрал круг и молвил:

– Просьба к вам, атаманы-молодцы. Погодили бы расходиться по станицам. Глянь на Раздоры. Крепость чудом держится. Тын пробит до третьего ряда, снесены башни, засыпан ров. Негоже нам, казакам, Раздоры в таком виде бросить. Добро бы подновить крепость. Поганые могут и вернуться.

– А пущай, батько! Как придут, так и уйдут. Сабля завсегда при нас! задорно выкрикнул Устим Секира.

– Сабля-то при нас, а вот крепость развалилась. Не только разбита, но и сожжена. Не крепость - головешка. Восстановить, гутарю, надо. Она нас от орды прикрыла. Матерь родная нам Раздоры. Так ужель дети свою мать бросят? Ужель вольной крепости на Дону не стоять?

И круг горячо отозвался:

– Стоять, батько!

– Подновим крепость!

– Навеки стоять!

В тот же день вооружились топорами, сели на струги и поплыли за лесом.

Ладили крепость споро, в охотку: недавние мужики по топору соскучились, по смоляному запаху срубов. Многие вспоминали свои деревеньки, избы из звонкой сосны.

Рад был плотничьему делу и Болотников. В селе Богородском ему не раз доводилось стучать топором. Приноравливался к пожилым мужикам, деревянных дел мастерам, что славились на всю округу. Постиг от них разные рубки: в обло, когда круглое бревно кладется чашкой вверх или вниз; в крюк, когда рубятся брусья, развал и пластинник, а концы пропускаются наружу; в лапу, когда изба рубится без углов...

Крепость оживала, молодела, поднимаясь новыми башнями. Среди плотников сновал отец Никодим, ворчал, потрясая медным крестом:

– Христопродавцы, греховодники! Храм наперед надо ставить. Сколь воинства пало, а за упокой и помолиться негде. Негоже, православные, забыли бога!

Казаки, стуча топорами, посмеивались:

– Поспеешь с храмом, отче. На твой лик будем креститься. Ты у нас на Николу-чудотворца схож. Бог-от простит.

– Не простит, греховодники!
– ярился Никодим.

– Вестимо: у казака грехов, что кудрей на баране. Ни один благочинный не замолит. Так пошто нам храм, батюшка? Един черт в ад попадем, - хохотнул Устим Секира.

–

Тьфу, окаянный! Не поминай дьявола... Ты и впрямь в преисподнюю угодишь. Примечал тебя, немоляху. Подле храма жил, но ко мне и ногой не ступал. В кабак бегал, нечестивец!

– А то как же, батюшка. Хоть церковь и близко, да ходить склизко, а кабак далеконько; да хожу потихоньку.

– Любо, Секира!
– заржали казаки.

Никодим еще пуще разошелся:

– Прокляну, антихрист!

Секира, скорчив испуганную рожу, рухнул на колени.

– Батюшка, прости! В чужую клеть пусти, пособи нагрести да и вынести.

– Тьфу, еретик!

Никодим в сердцах сплюнул и побрел к атаману.

– Греховно воинство твое, без бога живут донцы. Мотри, как бы и вовсе от веры не отшатнулись.

– Не отшатнутся, отче. Аль ты наших казаков не ведаешь? Прокудник на прокуднике. А храм погодя поставим.

– Вот и ты не торопишься. Грешно, атаман!

– Допрежь крепость, отче. Ордынец рядом!
– отрезал Васильев.

Донцы срубили Никодиму небольшую избенку. Тот заставил ее иконами, и к батюшке, будто в храм, повалили казачьи женки.

Секира веселил казаков, сыпал бакулинами. Донцы дружно гоготали.

Болотников лежал на охапке сена под куренем. Глянул на Секиру и невольно подумал: "Неугомон. Такой же мужик в селе Богородском был. Афоня Шмоток - бобыль бедокурый".

Вспоминая мужика и родное село, улыбнулся. Да и как тут смешинке не запасть! Довелось в парнях и ему прокудничать.

А было то в крещенье господне. В избу влетел бобыль Афоня, хихикнул:

– Умора, парень, ей-бо!.. Отец-то где?

– Соседу сани ладит. Ты чего такой развеселый?

– Ой, уморушка!
– вновь хихикнул Шмоток и, сорвав с колка овчинный полушубок, швырнул его Иванке.
– Облачайся, парень. Айда со мной.

– Куда, Афоня?

– На гумно. С тобой мне будет повадней.

– Пошто на гумно?
– недоумевал Иванка.

– Седни же крещенье. Аль забыл? Девки ворожат, а парни озоруют. Облачайсь!

– А ты разве парень?
– рассмеялся Иванка, натягивая полушубок.

– А то нет, - лукаво блеснул глазами Афоня и дурашливо вскинул щепотью бороденку.
– Я, Иванушка, завсегда млад душой.

Вышли из избы, но только зашагали вдоль села, как Афоня вдруг остановился, хохотнул и шустро повернул вспять ко двору. Вернулся с широкой деревянной лопатой.

– А это зачем?

– После поведаю. Поспешай, Иванушка.

Село утонуло в сугробах. Надвигалась ночь, было покойно вокруг и морозно, в черном небе ярко мерцали звезды. Афоня почему-то повел Иванку на овин старца Акимыча, самого усердного богомольца на селе. Шмоток мел полой шубейки снег и все чему-то посмеивался.