Шрифт:
Часть первая
I
Это было в Иудейской пустыне, вблизи Иордана. Солнце стояло высоко, не чувствовалось ни малейшего дуновения; воздух был паляще зноен.
На
Долго шли они, не говоря ни слова. Иуда продвигался вперед тяжелой, строптивой поступью и упрямо смотрел вниз. Мать с трудом поспевала за ним. Она шаталась, изнемогая от усталости. Под конец силы совершенно изменили ей, и она остановилась, чуть не падая на землю.
Тогда остановился и Иуда и мрачно взглянул на нее. Словно почувствовав его взор, она с мольбой подняла к нему свои потухшие глаза и сказала:
— Я так устала, сын мой!
— Не больше, чем я! — жестко ответил он.
— Ты издеваешься! Ты молод и силен, я же стара и слаба; не можешь ты быть так утомлен, как я!
— Не в этом дело! — ответил он в прежнем тоне. — Я более утомлен, чем ты, ибо ты идешь своим собственным путем, а я иду не своим!
— Не гневайся, сын мой! Если труд велик, то будет велика и награда!
Он засмеялся жестким и натянутым смехом, затем грубо схватил мать за руку, подвел ее к камню и усадил на него. Сам он стал на некотором расстоянии от нее, опираясь на свой посох.
Она обратила к нему лицо со смешанным выражением боязни и благодарности.
— Видишь, Иуда, — сказала она, — ты вовсе не так суров! Поди, сядь здесь; дай мне отереть пот с твоего лба!
И она протянула вперед руки, ища его..
Но он не тронулся с места, не ответил ей. Машинально приподнял он край своего плаща и вытер им себе лоб. С минуту царило молчание. Вдруг он потряс кулаком и запальчиво воскликнул:
— Да будет проклят этот человек!
В этот же миг мать подняла руку предостерегающим жестом и прошептала:
— Молчи!
Что-то в ее голосе заставило его вопросительно взглянуть на нее.
Она выпрямилась и сидела, вытянув шею, как будто прислушиваясь. Руки ее дрожали.
— Что это? К чему ты прислушиваешься?
— Молчи — повторила она. — Ты разве не слышишь?
— Ничего я не слышу!
— Не слышишь ты разве точно шум голосов?
— Твои старые уши шутят с тобою шутки. Я ничего не слышу!
Мать скорбно покачала головой.
— Это вина твоего сердца, Иуда! Если б сердце твое хотело, уши твои наверно бы слышали!
Он язвительно засмеялся.
— В таком случае, твои глаза обвиняют твое сердце, мать.
Она не ответила ему; как будто даже не слыхала его. Она снова стала прислушиваться, и лицо ее выражало сильное напряжение.
— Нет, я не обманываюсь, — сказала она, — я слышу это, слышу! Это недалеко отсюда. Вот шум растет, а вот стало тихо, слышишь, как тихо, а теперь, слышишь ты, слышишь?
Трепет пробежал по всему ее телу и внезапный свет озарил ее лицо.
Иуда искоса взглянул
— Я ничего не слышу, говорю тебе, ничего! С ума ты что ли сошла?
Мать схватила его руку и с такой силой держала ее, что он не мог сопротивляться.
— Не слышишь ты разве этот голос, отдающийся в горах? Это он, Иуда, это он!
— Кто?
Он вздрогнул и взглянул на нее.
— Иоанн? — нерешительно проговорил он.
— Да, это Иоанн; это, несомненно, Иоанн. Благословен ты, сын мой, приведший меня сюда!
Он высвободился, отошел на несколько шагов и произнес медленно, как бы обдуманно:
— Да будет проклят этот человек!
Мать протянула к нему руки, точно пытаясь его остановить.
— Не ожесточай своего сердца, сын мой!
— Если б оно было помягче, нам обоим пришлось бы умереть с голоду! — ответил он и отвернулся. Он стал прислушиваться украдкой, как будто она могла видеть его, но, ничего не услышав, презрительно передернул плечами и снова повернулся к ней.
Она, между тем, поднялась и беспомощно вперила свои угасшие глаза в пространство.
— Что ты так пристально смотришь туда? — сердито вскричал он. — Ведь ты все равно ничего не видишь!
Тогда она поникла головой и прикрыла глаза руками.
— Горе мне, что глаза мои угасли! Но ты, мой сын, скажи мне, видишь ты что-нибудь?
— Вижу все, что можно видеть. Вижу перед собой рехнувшуюся женщину, вижу вокруг себя горы, а над собою небо, и больше ничего! А там, вдали, вижу полоску воды посреди утесов.
— Это Иордан! Да, да; теперь мы близко к цели. — Она ощупью искала его руки. — Пойдем; я не чувствую больше усталости, нам надо торопиться!
Иуда простоял с минуту в нерешительности, борясь сам с собой. Потом сделал над собой усилие и протянул матери руку.
Она схватила ее, и они пошли дальше.
Тропинка поднималась все выше и выше, становилась все круче, тесней. Земля была раскалена от зноя, и острые камни резали путникам ноги. По временам Иуда останавливался, как будто намереваясь повернуть назад, но мать уговаривала его, трепеща в своем рвении, и он нехотя следовал за ней.
Вдруг утесы раскрылись перед ними, пространство расширилось. Внизу лежали берега Иордана.
Иуда остановился и посмотрел в долину. Его лицо на мгновенье побледнело, и в глазах появилась мрачная тень.
Мать сделала несколько шагов вперед, стараясь увлечь его за собой. Но затем она тоже остановилась и стала слушать.
— Вот я опять его слышу, — прошептала она, — теперь уже ближе. Скажи, сын мой, ты и теперь ничего не видишь?
Он ответил не сразу.
— Да, вижу! Вижу там, на берегу, большую толпу мужчин, женщин и даже детей. Одни стоят, другие сидят; они как будто кого-то слушают. Вот, вот — я его вижу; ом стоит на камне и держит к ним речь; он как будто угрожает им, поднимает руки…