ИСТОК
Шрифт:
– Мой мальчик, но стиль Возрождения никогда не потеряет своей свежести. Такие дома строятся и по сей день.
– Да, строятся. И будут строиться. Но не мной. Я же делал эскизы домов, которые я буду строить в будущем. Все, что мне надо знать для этого, я уже изучил. Еще один год копирования итальянских открыток с видами ничему меня не научит.
– Но кто позволит вам строить в таком стиле?
– Вопрос надо ставить не так. Кто запретит мне в таком стиле?
Декан посмотрел на него с интересом.
– Жаль, что я раньше не поговорил с вами на эту тему. Тогда не было бы так поздно. Ну, допустим, что вы видели один или два дома в модернистском стиле. Но неужели
– Но почему? – Роурк указал на окно. – Посмотрите, сколько там людей! Так вот, мне совершенно наплевать на то, что они думают об архитектуре. И вообще обо всем на свете. Почему я должен считаться с тем, что думали их деды?
– Но это наши священные традиции!
– Почему?
– Не будьте так наивны.
– Но я не понимаю. Почему я должен считать это величайшим архитектурным произведением?! – Роурк указал на картину с изображением Парфенона, висящую на стене.
– Но это же Парфенон!
– Ну и что же, черт побери? Смотрите! Знаменитые желобки на знаменитых колоннах – зачем они здесь? Чтобы скрыть место соединения дерева? Когда колонны делались из дерева, это было оправдано, но ведь эти не деревянные! Они из мрамора. А эти триглифы – зачем они здесь? Их делали на деревянных постройках еще в те времена, когда люди только начали строить деревянные хижины. Ваши греки взяли мрамор и имитировали эти деревянные строения, потому что так делали другие. Затем им на смену пришли мастера Возрождения и стали делать… копии из штукатурки копий из мрамора копий из дерева. И вот, наконец, мы делаем копии из стали и бетона копий из штукатурки копий из мрамора копий из дерева. Зачем?
Декан смотрел на него с нескрываемым интересом.
– Правила? – сказал Роурк. – Вот мои правила: то, что можно сделать из одного материала, никогда нельзя сделать из другого. Не существует двух одинаковых материалов, как и не существует двух одинаковых мест на земле. Два здания не могут преследовать одинаковую цель. Цель, место, материал – вот что определяет форму. Ничто не может быть разумным или красивым, если не несет центральной идеи. И именно замысел определяет каждую деталь. Здание живет так же, как и человек. У него тоже есть душа. Его цельность должна определяться одной основной темой, следовать своей правде и служить своей единственной цели. Человек ни у кого не занимает части своего тела. Так и здание. Его создатель дает ему жизнь, душу, и каждая стена, окно, лестница должны быть выражением этой души.
– Но все формы выражения были открыты уже давно…
– Формы? Какие формы? Парфенон служил совсем иной цели, чем его деревянный предшественник. Аэровокзал не служит той же цели, что Парфенон. Каждая форма имеет свое назначение. Каждый человек создает свою форму и свою цель. Почему так важно, что сделали другие? Почему все правы, а ты – нет? Почему количество тех, других, заменяет собой настоящую правду? Почему правда подменяется просто арифметикой? Почему все разумное и новое извращается, лишь бы оно могло быть втиснуто в рамки общепринятых норм? Почему, я вас спрашиваю?
– Сядьте и успокойтесь. Никто не отрицает значения современной техники в архитектуре. Мы должны уметь переносить красоту прошлых творений в нашу действительность. Голос прошлого – это голос народа, ведь архитектура создавалась не одним человеком. Настоящий творческий процесс – это медленный, коллективный, порой неблагодарный труд, при котором каждый человек сотрудничает
– Но, видите ли, – спокойно сказал Роурк, – мне осталось жить, скажем, лет 60. Большая часть этого времени будет отдана работе. Я выбрал себе профессию. Если я не буду любить её, то обрекаю себя на 60 лет каторги. А я могу любить свою работу только в том случае, если я буду делать её хорошо, в силу своих возможностей. Но понятие «хорошо» относительно. У меня есть свой критерий этого понятия. Я не пользуюсь никаким наследием прошлого. Для меня не существует традиций. Может быть, я стою на пороге новой традиции.
– Сколько вам лет?
– Двадцать два.
– Ну, что ж. Тогда это вполне простительно. – Декан, казалось, и вздохнул с облечением. – Вы еще повзрослеете. Старые традиции живут веками. Что же касается модернистов, то назовите мне хотя бы одного, которому удалось добиться многого… Возьмите Генри Камерона – 20 лет назад он был ведущим архитектором. А что с ним стало сейчас – лодырь, пьяница…
– Мы не будем обсуждать Генри Камерона.
– O! Он что, ваш друг?
– Нет. Просто я видел его здания.
Декан вспомнил, что он слышал о семье Роурка. Его отец был сталеваром и давно умер. У мальчика не было близких родственников. Когда его спрашивали об этом, Роурк отвечал: «Я думаю, что у меня нет родственников. А, может быть, и есть. Я не знаю.» Он ни с кем не дружил в институте. Он даже не вступил в студенческий клуб. Он работал с детства. И все годы учебы в институте. Он был разнорабочим на стройках. Он работал штукатуром, водопроводчиком, сталеваром – кем угодно. Он переезжал из одного города в другой, всегда стараясь держаться поближе к крупным городам. Прошлым летом декан сам видел, как Роурк работал сварщиком на небоскребах.
– Послушайте, Роурк, – мягко сказал декан. – Вы много и трудно работали, чтобы получить образование. И вам остался только один год. Вам необходимо получить диплом архитектора. Ведь клиенты не будут приходить к вам, если узнают, что у вас нет законченного специального образования.
– Те, кто захотят иметь со мной дело, придут. Я не хочу строить, чтобы иметь клиентов. Я хочу иметь клиентов, чтобы строить.
– Знаете, Роурк, я понял, что смущало меня в вашей манере аргументировать. Вас просто не интересует, соглашаюсь я с вами, или нет.
– Это верно. – сказал Роурк. – Мне безразлично, согласны вы со мной, или нет. – Он сказал это так просто, что это даже не прозвучало оскорбительно, словно он сам был удивлен, что это так.
– Вас не интересует, что думают другие. Это еще можно понять. Но вы даже не стараетесь заставить людей думать так, как вы.
– Нет.
– Но это… чудовищно!
– Правда?… Может быть. Я не знаю.
Гай Франкон был владельцем фирмы архитекторов, вице-президентом Архитектурного Общества Америки, членом Американской Академии Художеств, почетный член Архитектурных Обществ разных стран. Он присутствовал на защите диплома Питером Китингом и предложил ему работу в своей фирме, в Нью-Йорке. Кроме того, Питер получил Золотую медаль Американского Союза Архитекторов и стипендию в Школе Изящных Искусств Париже. Отвечая на поздравления, Питер вдруг вспомнил Говарда Роурка. Он подумал о нем с удовольствием. Потом он понял, почему – он вспомнил, что утром Роурка исключили из института. Несмотря на то, что Роурк всегда хорошо к нему относился и помогал, когда бы Питер к нему ни обратился. Но в душе Питер всегда ему завидовал.