Чтение онлайн

Он взлетел, и машина так рьяно стала проявлять свой характер, что не только старшому, но и всем наблюдавшим за ним с земли захотелось, чтобы он поскорее сел.

"Полблина" уже целился в "Т", как вдруг из-за облака вынырнул "СБ" и так решительно пошел на посадку, что старшой, проклиная все на свете, вынужден был уйти на второй круг. Наконец ему удалось сесть. Он отстегнул парашютные лямки, вытер вспотевший лоб и, повернувшись к инженеру, сказал:

– - Ну, братец, думал, убьюсь... Конец, мол, старику пришел. Поднялся, очутился над лесом и чувствую -- не сесть мне. Машина вертится, как шальная, валится из стороны в сторону, а неохота мне, честно говоря, старому моряку, в лесу погибать. Смотрю, однако, рощу перетянул. Над болотом

лечу. Вот, думаю, где я шлепнусь. Но и трясину перескочил, на озеро вышел. Здесь уж вода, родная для морского летчика стихия. Не так обидно сверзиться. Гляжу -и озера проплыли назад. Радуюсь: сейчас, мол, сяду. А тут, как на грех, "СБ" на второй круг меня угнал!.. Никогда я с такой тоской не уходил. Убедился, значит, такова уж моя судьба: греметь сегодня. Потом думаю: "Нет! Дешево не возьмешь!.." Зубы стиснул до скрипа, покрепче баранку сжал и, как видишь, с трудом, но сел. Верно, дружок, -- закончил старшой, -- опасно на ней летать. Ее придется переделать!..
– - Но, немного подумав, неожиданно добавил: -- А все же не мешает еще кому-нибудь дать попробовать. Вот Нюхтиков. Слетайте!

Нюхтиков не заставил себя долго ждать, -- он любил летать на разных новинках. Он сделал такой же рискованный полет по кругу, приземлился и, зарулив на стоянку, сразу же выключил оба мотора, давая понять, что еще раз подыматься в воздух на этой машине у него нет ни малейшего желания. Его выводы были такими же, как у предыдущих летчиков. Выслушав Нюхтикова, старшой с сожалением развел руками. Глядя на инженера, он сказал:

– - Факты, братец, упрямая вещь!

В те дни, когда одна бесхвостка сходила с арены, на ее место вступала другая. Автором новой бесхвостки был инженер, начавший в свое время с планера. Новый самолет, бомбардировщик по назначению, имел в плане форму трапеции, углы которой были закруглены.

Самолет нес экипаж из трех человек, отличался весьма крупными размерами. На нем были установлены два мощных мотора и стрелково-пушечное вооружение.

На испытательный аэродром его доставил тот самый летчик, который некогда выпал из планера.

Так как Стефановский уже имел к тому времени солидный "бесхвостный" стаж, то испытания "трапеции" поручили ему. Заводской летчик ознакомил своего коллегу с устройством "трапеции", и Стефановский, глянув в ее сторону, напоследок спросил:

– - Каверз не устраивает?

– - Что вы!
– - обиженно ответил заводской летчик.
– - Лучше многих машин летает. Прекрасно летает!

Едва оторвавшись от земли, Стефановский убедился в том, что у них с заводским летчиком разные понятия о прекрасном. Самолет-трапеция при первом же порыве ветра завалился в левый вираж и, несмотря на отданные до отказа в обратную сторону рули, самопроизвольно продолжал кружить, одновременно ныряя носом то вверх, то вниз, подобно утлой лодчонке в штормовую погоду. Потеряв надежду выйти нормальным путем из бесконечного виража, летчик с трудом произвел посадку с тридцатиградусным креном. После нескольких неуклюжих скачков, во время которых, как говорят, "Москва видна", самолет остановился.

Осмотрев его, летчик был очень удивлен тем, что "трапеция" уцелела после таких прыжков.

– - Ну, друг милый, -- сказал он заводскому летчику, -- пережил я в этом полете много, а понял очень мало. Ты бы хоть научил, как на нем летать надо!

– - Что ж, можно!
– - ответил тот.
– - Поставим второе управление в штурманскую кабину и полетим.

Когда они поднялись вдвоем, Стефановский сделал интересное открытие. Его заводской товарищ настолько привык к странному поведению "трапеции", что выработал свой очень сложный и непрактичный способ управления ею.

Это еще больше подчеркивало плохие свойства самолета, которые в конце концов сняли с испытаний, к великому огорчению заводского летчика. Последний продолжал еще долго одиноко летать на "трапеции" и, кажется, поставил на ней рекорд по числу сделанных "козлов".

Полгода спустя Стефановского как-то пригласили познакомиться

с новой бесхвосткой. Машина, которую он увидел, прилетев на Центральный аэродром, походила на стрелку -- на удлиненный равнобедренный треугольник. В вершине помещался мотор Рено ("ни тпру, ни но", как его в шутку называли летчики). По бокам находились стойки шасси, а посредине основания -- костыль.

Шесть летчиков поочередно опробовали машину. Она бегала по земле, отрываясь на два-три метра, и снова садилась. Никто пока не рисковал подняться выше. Мнения по поводу ее качества расходились: одни говорили, что на ней можно летать, другие -- что нельзя. Стефановский, сделав несколько подлетов, присоединился к последним.

Но инженеру было трудно согласиться с такими выводами. Он нашел летчика более, как он думал, смелого, но, как оказалось, менее грамотного. Тот взлетел выше других, но круг сделать ему не удалось. Самолет-стрела при попытках развернуть его занимал настолько угрожающее положение, что летчик отказался от них. Самолет, как обнаружилось, стремился лететь в основном прямо, немного вверх и... главным образом вниз. Убедившись в этом, летчик не стал более испытывать судьбу и, благодаря ее за то, что взлет был в сторону Тушинского аэродрома, -- оттуда дул ветер, -- решил больше "не рыпаться". Перемахнув через Москву-реку, он облегченно вздохнул: перед ним был аэродром.

Промедление в посадке могло окончиться печально, и летчик торопливо сел. Машина скачками одолела летное поле и остановилась у его границы. Бледный, как полотно, летчик спрыгнул на землю и вместо ответов на вопросы только досадливо отмахивался.

Инженеры-экспериментаторы не оставляли своих исканий. После многолетней упорной работы инженер Чижевский добился хороших результатов. Построенный им самолет-парабола был одномоторным; сверху он тоже напоминал "полблина". Размером самолет был хоть и меньше предыдущих, но держался в воздухе лучше их. Стефановский, испытывая этот самолет, быстро убедился в том, что он так же надежен и прост, как многие проверенные им самолеты обычной схемы. Самолет нормально взлетал, делал мелкие и глубокие виражи, хорошо садился. Он успешно прошел испытания вплоть до фигур высшего пилотажа. Здесь летчик сделал перерыв, чтобы основательно к ним подготовиться. Он стал копаться в отечественной и зарубежной литературе и нигде не нашел указаний о пилотажных свойствах подобных машин. Тогда он обратился к ученым авторитетам и получил ряд противоположных мнений, которые можно было проверить лишь одним путем: экспериментальным. Осмотрев внимательнее, чем обычно, укладку парашюта, Стефановский поднял машину на самую большую высоту, на которую она только была способна, и приступил к делу. Решив начать с петли, он разогнался и взял ручку на себя. Машина, как он заметил, нормально пошла вверх, но перед тем, как перевалить на вторую половину круга, резко перевернулась через крыло и вместо петли сделала иммельман. От восторга летчик даже подскочил на сиденье.

– - Ага!
– - воскликнул он, как будто его мог кто-нибудь услышать.
– - Раз делает иммельман, значит и петля наверняка будет!

И, снова разогнавшись, он потянул к себе ручку, только более плавно, чем прежде. Бесхвостка сделала петлю, вышла из нее в пике и, повинуясь летчику, перешла в горизонтальный полет.

– - Три фигуры есть, -- считал Стефановский, загибая пальцы левой руки: -- петля, иммельман, пике!

Через несколько минут добавилось еще три фигуры: бочка, переворот через крыло, боевой разворот.

"Парабола" нормально выполняла основные и наиболее употребляемые фигуры пилотажа.

Летчик взглянул на бензиномер: горючее подходило к концу. Тогда он ввел машину в спираль и, снижаясь, с каждым метром приходил все в лучшее настроение, как это бывало всякий раз, когда ему удавалось вносить ясность в новое дело и стирать в авиации еще одно белое пятно.

Конус

В газете летчиков-испытателей было напечатано большими буквами:

"Будни летно-испытательной работы пронизать отвагой, выдержкой, хладнокровием, настойчивостью, мастерством".