Чтение онлайн

Может ведь случиться и по-другому. Предположим, раньше назначенного срока какие-то важные дела или непредвиденные обстоятельства приведут на корабль командира или кого-то из членов экипажа, а возможно - и сразу нескольких. Тогда действовать придется по второму, куда более сложному, опасному и неприятному, а если быть честным - то и далеко не гуманному варианту.

А план второго варианта таков. Борис Андреевич будет представлен по-французски (международный все-таки язык) командиру или тем членам экипажа, которые окажутся на корабле, как ученый-астроном, пожелавший познакомиться с дальним разумным миром и, возможно, установить с ним контакт. По-бетиански же Илья Ильич сообщит командиру или членам экипажа, что захватил этого самца для столичного зоопарка. Борис Андреевич, хотя и виду не покажет, но поймет и это, так как в ухо его будет вставлен крохотный, похожий на жемчужинку, аппаратик - транскоммуникатор, который станет переводить чужую речь. С Борисом Андреевичем все, конечно же, будут

обходиться крайне вежливо и говорить с ним будут на изысканнейшем французском языке, - еще бы, ведь это же так развлечет всех! Обращаться, как с вельможей, с будущим экспонатом обезьянника! Единственное, что ему определенно запретят, так это входить в рулевую рубку и рубку связи и трогать какие бы то ни было кнопки в каютах и коридорах. И вот тут-то они с Ильей Ильичом начнут работу. Илья Ильич, по праву хозяина (ведь это же он привез на корабль экспонат!), проведет его по всем помещениям, но проведет особым образом: покажет все возможные пути, которые ведут к одному-единственному отсеку, под "полом" которого проходят трубы с топливом. Илья Ильич не объяснял подробно, что это за топливо, сказал только, что состоит оно из двух компонентов, идущих по разным трубам, и, когда они смешиваются, возникает взрыв громадной силы - эти-то взрывы и используются для ускорения и торможения корабля. Дело Бориса Андреевича несложно: как только прозвучит сигнал тревоги, вызванный кем-то из экипажа, заподозрившим неладное, проникнуть в тот самый отсек корабля и малым лучеметом, который спрячет там Илья Ильич, вскрыть "пол" и проходящие под ним трубы. На этом кончится все: исчезнет опасность для Земли, исчезнут Илья Ильич и Борис Андреевич, исчезнут корабль и все те, кто окажется на нем в этот миг. Да, Борис Андреевич мучился и сомневался не зря: его задание было просто лишь в, так сказать, техническом смысле. В смысле же психологическом и нравственном... Но ведь Илья Ильич оказывался в еще более трудном положении, тем паче, что его часть работы выполнить было гораздо сложнее.

На всякий случай, если прогулки по кораблю будут по какой-либо причине запрещены, Илья Ильич нарисовал подробную схему звездолета и обозначил на ней кратчайший путь к нужному отсеку.

Каким образом корабль может достигнуть системы Альфа за два с четвертью года, а капсула - всего лишь за шесть земных месяцев, - это Борис Андреевич понял, хотя и чисто приблизительно, - кое в чем ему помогло знакомство с геометриями Лобачевского и Римана, но вот каким образом Илье Ильичу, числившемуся по корабельной роли штурманом, удастся столь основательно похозяйничать в рубке связи, где находились капсулы, этого пока не знали ни тот, ни другой. Была, конечно, надежда, что все как-то устроится на месте, но а что - если нет?! Решили на всякий случай взять с собой опиума и морфина. Был, конечно, и более простой выход: использовать какой-либо быстродействующий яд, ведь все равно, спустя несколько секунд после отделения капсулы от корабля, все погибнут, в том числе и они - виновники и зачинщики. Но на такое ни Илья Ильич, ни Борис Андреевич пойти не решались.

Вот такова была его Миссия, вернее - Их Миссия. И Борис Андреевич, бродя ночами в гостиной или по аллеям парка, прислушивался к грому, глядел на блистанье необычно приближенных и низких молний или призрачно-грозное сияние сполохов над горизонтом и прощался с женой своей, с детьми и сестрой, с учениками своими и - со всей Землей. И начинала тогда его мучить совесть: ведь никогда, за всю свою жизнь, не отдавал он столько внимания ни людям (близким ли, далеким), ни Земле, по которой ходил, которая питала его и хлебом, и красотой своей, и простиралась перед ним абсолютно не изведанная, знакомая лишь по учебникам географии - отдаленно и смутно. Теперь, за оставшееся ему и все уменьшавшееся время, он еще мог попытаться постичь родных своих и особенно - жену: ощутив в нем трогательную перемену, она похорошела и лицом и сердцем (или так только казалось ему? или прежде он не замечал всей ее трогательной прелести?) и тянулась к нему навстречу, и раскрывалась вся, до самых потаенных уголков души, и молчала, когда чувствовала - надо молчать, и уходила, когда знала - лучше уйти. Все ему было теперь о ней известно. Не известно было лишь одно: она "засыпала", когда догадывалась - надо уснуть, но едва он вставал, тихонько поднималась с постели и простаивала ночь у окна, прислушиваясь к его почти бесшумным шагам в гостиной или улавливая изредка его силуэт в темной аллее на фоне брызнувшего вдруг сполоха, и роняла на подоконник, на руки, на грудь тихие, жгучие слезы.

Да, многое он узнал об Анне Васильевне, об Аннушке. А Земля, его родная планета (о, теперь он понимал, что значит - его родная планета!) так и останется навсегда заслоненной от него алмазами Плеяд, рубиновыми, зелеными и голубыми лучами других звездных куч, которые всегда влекли его, казались чище, прекраснее, нужнее всего остального. Казались. Как это верно! К а з а л и с ь...

Теперь он должен был искупить свою вину перед людьми, перед Землей. И он ее искупит.

Конечно, умирать было страшно и умирать не хотелось. Тем более, что никто на Земле никогда не узнает, что грозило планете и кто ее спас. А иначе нельзя. Но ведь, быть может, в том

и состоит искупление - не столько в самой смерти, сколько в безвестности подвига. В покое для Земли, в покое, которого никто и ничто не нарушит?

Так рассуждал сам с собою Борис Андреевич и постепенно обретал равновесие и спокойствие, необходимые для совершения Миссии. И, возможно, обрел бы, наконец, их вполне, если бы не наплывали на него порой прежние сомнения. Тогда опять виделась ему ловушка, в которую он уже сунул руку, а еще чуть-чуть - сунет и голову. Даже в обоих вариантах их с Ильей Ильичем плана находил он какие-то пугающие неясности и неувязки и думал: а не потому ли они допущены, что слишком энергичный господин Обломов считает его, Кудряшова, то ли глупым дитятею, то ли законченным простофилею, готовым очертя голову броситься на любую приманку, в любую авантюру, которую Илья Ильич гордо поименовал бы "предприятием".

Даже то обстоятельство, что господин Обломов ни одного лишнего раза не заговорил ни о грозящей им обоим смерти, ни о предстоящих - даже в лучшем варианте!
– неминуемых опасностях, настораживало Бориса Андреевича. Однако же, насторожившись, он тотчас принимался корить себя, упрекая в несправедливости и безжалостности: ведь и Илье Ильичу грозили и те же опасности, и та же смерть, но если Борис Андреевич шел на это ради спасения своей родной планеты, то Илья Ильич, при всей гуманности его побуждений (если таковые действительно имелись), решался на предательство своего мира. Более того: окажись на корабле капитан или кто-либо из экипажа, ему пришлось бы погубить их, своих сотоварищей. И ради чего? Ради гуманизма? Ради спасения чужой планеты?

Но тут Борис Андреевич спотыкался в своих размышлениях, подставляя себя на место Ильи Ильича. Случись с ним такая оказия, разве пожалел бы он себя и еще двух-трех злодеев во благо спасения пусть и чужой, но разумной жизни? Нет, не пожалел бы. Пусть и мучительно было бы, однако решился б на все. Что ж? Значит, Илья Ильич не кривит душою? Выходит, что так. А о смерти он, быть может, не заговаривает лишь потому, чтоб не бередить душу Бориса Андреевича. И себя. Ему ведь тоже должно быть жутко в преддверии небытия. Но коли все так и есть, то, видно, очень силен и крепок духом господин Обломов. Без колебаний готов пойти на верную гибель, да еще в такой момент, когда для любого мужчины жизнь становится сокровищем бесценным: прозревший на пороге небытия Борис Андреевич видел, как зарождается любовь между господином Обломовым и Машенькой. Ах, сильный все-таки человек Илья Ильич! И силой своей (возможно, сам того не сознавая) крепко поддерживает Бориса Андреевича, исцеляет, пусть хотя бы на время, от сомнений и помогает проникаться сознанием величия предстоящей Миссии.

Твердо о дне предприятия они не договаривались, и Борис Андреевич, когда его не терзали сомнения и он не видел во всем подвоха, умел оценить чуткость и деликатность господина Обломова: зачем заранее подсчитывать часы и минуты, остающиеся до, возможно, вечной разлуки, зачем позволять сердцу заранее и бесполезно истекать кровью, а глазам - с тоскою следить за любимыми существами и - не приведи господи!
– натолкнуть их на мысль о грядущей беде? Нет, лучше уж так, как предложил Илья Ильич: однажды он подаст знак, и они тотчас соберутся и уедут.

И вот роковое утро настало: Илья Ильич вышел к завтраку, повязавши под апаш зеленый шелковый платочек наподобие галстуха. Борис Андреевич нашел в себе силы с достаточным спокойствием и не торопясь скушать яичко всмятку и, принявшись за кофе со сливками и гренками, промолвить без малейшей дрожи в голосе:

– А не пора ли нам, Илья Ильич, совершить, наконец, поездку в обсерваторию? А то вот все бегали по лугу за бабочками и летнее солнцестояние пропустили. Теперь, грозы, видно, миновали. Ночи, похоже, ясные будут, а мы все прыг да скок, и опять время упустим!

Марья Андреевна возмутилась: а как же дамы? им что - разве не интересно? Анна Васильевна промолчала. Костенька и Наташенька дуэтом пропищали: "И мы хотим!". M-lle Nadine шикнула: "Plus bas, les enfants!", и Борис Андреевич, уже окончательно взявши себя в руки, велел заложить пролетку сразу после завтрака.

Борис Андреевич, готовый, казалось, решительно ко всяким невероятностям сказочно развитой техники, все-таки воспринял прибытие на корабль как чудо, хотя не признался в этом ни Илье Ильичу, ни даже самому себе. Да и мог ли он среагировать на происшедшее по-иному? Когда они в катере, похожем на громадную ампулу, могущую при необходимости становиться абсолютно невидимой, вознеслись высоко-высоко в небеса, покружили там, а Илья Ильич поколдовал над какими-то странными приборами, перед ними, на пустом, казалось, месте возник вдруг серый продолговатый проем, и они, скользнув в него, очутились внутри округлого, слабо освещенного зала, где в прозрачных отсеках стояли два катера - точные копии того, на котором они прилетели. Борис Андреевич увидел, как под их суденышком сдвигаются узкие створы, образуя пол отсека. По краям его замерцали тревожные багровые огни, и Илья Ильич, ласково и успокоительно коснувшись руки Бориса Андреевича, сказал, что с выходом надо погодить, пока огни не погаснут сейчас сюда подается воздух. Потом Илья Ильич откинулся устало на спинку пилотского кресла и проговорил с каким-то удивительным вздохом: