Испытание
Шрифт:
— Не зови, — попросила девушка и насторожилась. — Ты им говорил обо мне?
— Нет, но, знаешь, родители всегда как-то узнают.
Слушая торопливый и возбужденный шепот Тамурика и девушки, Зарема и Мария молча улыбались друг другу. Вот и пришел день, когда и их Тамурик привел в дом невесту…
Сын, окончивший школу и поступивший в авиационный институт, был высоким, очень похожим на отца. Порой, когда он внезапно открывал дверь в комнату, Зарема от неожиданности вздрагивала и ловила себя на мысли, что едва не называет его Таймуразом. Если бы на него надеть черкеску,
— Я уйду, — сказала девушка.
— Нина, — серьезно произнес он, — я хочу сегодня тебя познакомить с мамой и тетей Марией.
— А что окажет твоя мать?! — испуганно зашептала девушка.
Зарема распахнула дверь, весело провозгласила:
— Вот что я скажу: «Это и есть блондинка Нина, из-за которой мы с Марией до полуночи глаз не смыкали?»
— Мама! — обрадовался Тамурик и погрозил пальцем: — Неправда: приходил, — вы спали да еще похрапывали.
— Артистические способности, — вышла в коридор и Мария. — Это чтоб у сынка совесть была спокойной, — она повернулась к девушке. — Значит, Нина…
Зарема глубоко вздохнула: поступок сына, хотя и идет в разрез с осетинскими обычаями, но зато от души… И выбор его хорош… Нине было не по себе, и Зарема и Мария не стали удерживать их, отпустили в кино…
— Ну вот, Заремушка, ты уедешь, а мы опять втроем будем, — обняла горянку Мария.
Зарема отвела глаза в сторону, робко сказала:
— Разговор был у меня… Профессор говорит: остаться мне следует в институте… Говорит: у меня данные к исследованиям большие имеются… Говорит: врачами многие могут быть, а в науку войти не каждому суждено… Сказал: учиться надо — в аспирантуре…
— Опять носом в буквы?! — возмутилась Мария. — Опять читальня да аудитория?! Вечный маршрут! Твоему Ивану Ивановичу хорошо говорить, он в бабьей шкуре не был. Тебе свою судьбу устраивать надо. Погляди на меня. В сорок лет старухой выгляжу. А все потому, что жизнь одинокой коротаю. И с мужем не мед, а без него и мед вкуса не имеет! Замуж тебе надо Зарема, замуж! Чтоб рядом мужчина был. Любимый. Чтоб и в его глазах любовь видела. Чтоб когда трудно, поплакать на его плече. Или не хочешь бабьего счастья?
— Было у меня такое счастье. Короткое, но было, — голос Заремы задрожал. — Да не стало его! Быстро не стало!
— Человек не должен жить прошлым, — убеждала Мария. — Неверно это. Есть же мужчина, что каждый год сюда два-три раза приезжает, гостинцами хурджин набивает, глаз с тебя не сводит…
— Тотырбек добрый человек, заботливый…
— Но ездит же он не потому, что добрый… Душа к тебе рвется!
— Тотырбек добрый… — повторила Зарема.
— Понятно, — протянула Мария. — Для женского сердца этого мало. Ждешь другого, от которого сердце зайдется… И такой в ваших горах найдется.
— Соскучилась я по горам, Мария! — вырвалось у Заремы. — А воздух какой у нас! Родниковая вода!
— Скоро, теперь уже скоро
Скоро! И Зарема сама была уверена, что скоро. Она ни о чем другом и не мечтала, только лишь о том, что диплом ведет прямой дорогой в Хохкау. Желаннее места у нее и не было. Душа ее рвалась в горы!
Отчего же сердце постанывает? Отчего трудно думается? С того самого момента, когда ее неожиданно пригласили на кафедру к профессору Токмакову. Десять минут длилась беседа. Десять минут — и все нарушилось: планы, мечты, заботы… Почему она не может забыть, как Иван Иванович, кивнув куда-то в сторону, сказал: «При той, другой жизни я не настаивал так упорно на научной деятельности показавших себя способными студентов, потому что считал, что каждый человек сам выбирает себе поле деятельности. Но теперь я понял высшую цель науки — делать благо всему человечеству, и становлюсь жестоким: таланты должны трудиться ТАМ, где дадут наивысшую пользу обществу, — и засмеялся: — Видите: и старый интеллигент капиталистической закваски стал марксистом-фанатиком!»
Его слова заставили задуматься, имеет ли она право покинуть институт.
— Неужто всерьез об аспирантуре? — забеспокоилась Мария..
Всерьез? Выбор есть. Надо думать. Прислушаться, что в душе творится, куда тянет… Что есть, то есть — устала Зарема от учебы. Но удивительно: теперь ей трудно представить себе жизнь без книжек, лекций, практических занятий, лаборатории…
— В детстве любила на гору взбираться, — вспомнилось Зареме. — Поднимешься на вершину — красиво! Глаз радуется, сердце веселится. Постоишь — постоишь, а душа тянет на другую гору. Что повыше. Оттуда хочется взглянуть вдаль…
— Ишь ты! А на ту взберешься — опять же не остановить тебя, — пригрозила ей пальцем Мария: — Так годами по горам и; будешь лазить. А жить когда? Беда твоя: в науку всем сердцем ушла…
Когда на пороге комнаты показался Гринин, Зарема и Мария переглянулись: всегда уверенный в себе, он на сей раз предстал робким и неловким. Сегодня он решал свое личное дело. Беспокоясь за исход экзаменов Заремы, он позвонил профессору Токмакову, и тот обратился к нему с просьбой повлиять на Дзугову, с ее способностями необходимо поступать в аспирантуру… И вот тогда Гринин решился. Собственно, он давно мог задать один важный для него вопрос Зареме, но был не уверен, имеет ли право просить не возвращаться в аул, который направил ее на учебу. Просьба профессора и ученого Ивана Ивановича Токмакова меняла дело. И вот он, слегка побледнев, стоит перед Марией и Заремой и слышит свой оробевший голос:
— Сегодня не просто пришел. Дело есть… Мария усмехнулась.
— За стол пожалуйте, Василий Петрович. Нынче у нас царский обед — мясо.
— Ну?! — благодарно поддержал ее восторженно-приподнятый тон Гринин и перестал стесняться: так всегда бывало с ним — он неловко чувствовал себя в некоторых ситуациях, но лишь до того момента, пока не замечал, что его слабость заметили; это его встряхивало, и сразу же появлялась уверенность. Он вытянулся на стуле, серьезно заявил: — Пока дело не порешим, к угощенью не притронусь.