Испуг
Шрифт:
Они решали, кому и за кем поименно выйти к прессе. С какими лицами. С какими словами для телекамер. Быть может, просто молча. (Такие мгновения навсегда. Для летописей. Для веков.) И, само собой, не оробеть под дулами танков, по-прежнему наставленных на них в упор в эти (самые-самые исторические) минуты… Разумеется, много чего важного у них сейчас решалось – при всем том, что начальники и командиры, запершись, конечно же, ели, пили, ходили по нужде… и все прочее.
И тут, вдруг вспомнив, что полдня не мочился, я по-стариковски, скорой трусцой побежал поискать. Где-то здесь была она…
Подморгнувшая мне (да, да, при свечах!)… Она… Ни при каких режимах и ни при каких бунтах не меняющаяся буква «М».
6
– Что тебе, отец? Зачем тебе наверх?.. Небось пострелять сверху хочется? – спросил один из охранявших лестницу, и рослые стражи разом захохотали. Ну, ржачка. Ну, весело!.. Им было забавно, почему я так рвусь вверх.
Я тоже смеялся с ними вместе. Я старался быть своим. (Почему не потешить вооруженных людей?.. Я будил их убогое воображение.)
А меж тем снаряды что-то прожгли. На верхних этажах… Все это чувствовали. Где-то что-то дымило! Еще как!.. Вонь паленой бытовой пластмассы. И там Даша!.. Вяло сгорающий пластик – это же как химоружие! Клубы сизой вони!.. Даша… Лежащая в отключке… Много ли надо, чтобы ей задохнуться.
Но вдруг мне помог случай. Женщину выручила женщина.
Не знаю, как она здесь (когда весь люд в цоколе) появилась. Откуда?.. Однако это был факт, что женщина уже здесь и что с ней истерика. Она рыдала в голос. «Коля! Коля!» Кричала, что Коля на втором этаже… И качала какие-то нелепые права: «Серебрянкин звонил – ему можно, а мне нельзя?.. Нельзя-ааа?..» – вопила, и к ней на голос сразу заспешили со светящимися фонариками.
Хотели увести. Но, взвинченная, она уже хлопнулась на пол. Вся в бегающих лучах… «Коля! Коля!.. Серебрянкин звонил!» И давай биться головой! Как деревяшкой… Дык! Дык!.. Страж, что как раз у лестницы, метнулся к женщине. Сказав мне кратко и приказным тоном (велев мне сменить его): Присмотри, отец! На пару минут!
У самого входа на лестницу… Он присел возле упавшей. И я видел (успел увидеть), как страж подставляет обе свои ладони под ее подпрыгивающую голову. Очень вовремя. И очень мягко приняв ее затылок… Зато теперь впал в тряску его автомат. Дык!.. Дык!.. Дык!.. «Калашников», висевший у него за спиной… Женщина билась. Страж ее держал. И его автомат хочешь не хочешь синхронно бил дулом в пол.
Так я оказался сам по себе. И по-стариковски (и одновременно по-мальчишески) нашел стопроцентно правильный ход. И не пришлось придумывать. Мне сказали эти слова – и я их только повторил. Этакий конвейер взаимных просьб. Я обратился к тому, кто рядом… Я изменил соответственно лишь возрастное обращение (и ни на чуть интонацию). Присмотри, сынок! На пару минут! И едва только ближайший ко мне мужик с автоматом изобразил согласие (занять сторожевое место у лестницы) – я шагнул в сторону. Я шагнул в темноту как в свободу. Движения совпали: он кивнул – а я уже шагнул и исчез.
Первые лестничные шаги в темноте были нетрудны – по памяти фонариков, плясавших на
Полуразрушенная лестница – как слалом, финт направо – и подняться. Налево – и еще подняться. Но всюду гармошка битых ступенек… Я шел и оступался. Перила попросту вдруг исчезали… Нет перил… И тогда я впустую махал руками в темноте, хватаясь за воздух… Хотелось к стенам… Только в темноте понимаешь, что такое стены.
Как пройти с поворотом на третий этаж – это удерживалось памятью цепко. Памятью волочимого нами Славика. Здесь мальчонка угас. На этих ступеньках. Уже во тьме… Однако на четвертом я сбился.
Дверь была заложена наскоро кирпичом (готовились к долгому бою? или такой крупный обвал?..). Обнаружился некий боковой ход, а уже за ним ступеньки… Лестница, чрезвычайно узкая и с поворотами – почти винтовая. (Это вроде бы она. Здесь мы тоже помучили Славика.) Но я сразу ткнулся в перегораживающий деревянный щит.
Обход ничего не дал. Нет обхода… Лестничную площадку в другом конце коридора я кое-как в темноте обнаружил… Но оказалась вдруг дверь. Тупиковая… Дверь заколочена. Я дергал и дергал за ручку! Бессильный и злой!..
Пробовал вникнуть в замок, но куда там! Дверь заколочена здоровенными гвоздями, двадцаткой. Я только водил пальцем по их могучим металлическим шляпкам…
Еще одна бессмысленная тупиковая дверь. Прибитые доски крест-накрест…
Я так и привалился к двери. Старикашка сник… Устал. Все-таки уже ночь.
Как вдруг близко (шагах в десяти слева от меня) послышался говор, похожий на шепот. Там шли очень медленно. Медленно, но уверенно. Как-никак в полной темноте… Шли без фонарика.
Судя по голосам, идущие осторожничали – состорожничал и я. Я мигом снял ботинки. В носках, как балерун, легко приблизился к шепчущимся… Нет, не шепот. Но все-таки негромкий и осторожный (это чувствовалось) говор двоих – они поднимались наверх и слегка спорили. Один говорил, что «уже пора!» – а второй настаивал, что «уже пора… но надо убрать из обоих».
Речь шла о двух портативных компьютерах. Возможно, не «убрать из» и не «стереть», а «заменить»… Или, напротив: «что-то вписать», «вставить». Я не уверен. Уже не помню. Я всего лишь предполагаю и домысливаю (синдром ночного сговора), что здешние люди на случай поражения могли хотеть что-то слегка подправить. Что-то убрать-стереть. Замести следы. И похоже, что мелькнуло слово «списки»… Но мне-то что! Мне было важно, что они знают путь наверх.
И первая моя мысль была мысль ясная и детская – просто красться за ними, за знающими. Идти за ними – и все. Однако мелькнула опаска: а если их дело серьезное?.. Хорошо, если эти двое предусмотрительные чиновники (или политики), а не профи с пистолетом под мышкой. Опаска вполне в духе новейшего времени. Профи, они ведь и пристрелят. Возьмут недорого. Если дело ответственное… Если ставки крупные.