Чтение онлайн

– Луну?

– Ну да… Трахни. Тебе же ее хочется. Мы, женщины, тебе только так… Мы только пищевая добавка… Для привкуса. Женщина – только приправа. А?

Молчу. Шарю под кроватью. Где сандалет?

– Трахнешь ее… И получишь сразу всё.

Я спокоен:

– Знаешь, Лида. Я могу и по частям. Я не тщеславен.

Она смеется, моя Лидуся:

– Прав, прав, Петрович… Это ты хорошо ответил!

Она опускает руку на мою голову. Поглаживает… Пока я, сидя на корточках, ищу этот проклятый сандалет.

Ласкает рукой:

– Старый, а?.. Или еще повоюем?

Малаховцев

наши люди видят обычно в обед. Малаховцы едут, как правило, куда-то работать, а мы – наш поселок – им по пути.

Они подъезжают к перелеску на грузовой машине. Очень уверенно подруливают… Выпрыгивают. Трое… Пятеро… Прямо через борт!.. И уже через минуту плещутся в нашей неглубокой речушке – жара!

Какая-то чужесть (и агрессивность) в них несомненно есть. Я видел, как, выйдя из воды и отряхиваясь, они направились к поселковской нашей девахе, сидевшей на песочке. Трое… Все трое в простых, нехитрых плавках.

– Привет, лапочка!

Деваха не ответила, наслышана! (Это же ночные воры. Чужаки.) Отвернулась. Но и малаховские, надо отдать должное, дальше к ней не приставали. Прямиком пошли в кусты, чтобы там отжать плавки и переодеться.

Кряжистые, крепкие, они удалялись по речному песку, загребая ногами. Посмеивались. С них капала вода. Они были похожи на уползающих крабов.

Их видели на нашей речке часто. Ну да, да, – днем они плещутся в воде, фыркают, посмеиваются и пытаются приставать к нашим девчонкам… И пусть бы!.. Но ведь это днем! А вот что они делают ночами?!. Разве мы, поселковские, этого не знаем!.. Менты?.. А что менты, если они с малаховскими в сговоре. Забудьте! Наших ментов купили. Когда?.. Мента купили, когда народили.

Старухи их клеймили вслух. Наши бесстрашные бабки кричали малаховским прямо и оскорбительно: «Воры! Ворье!..» – Но те только смеялись. Нагловатые. И скорее молчаливые, чем болтливые. Только шу-шу меж собой.

Кому как, а мне ворье не помеха. Красть им нечего. Так что о кряжистых малаховцах я мог пофилософствовать с прохладцей. На досуге… Я даже их отчасти оправдывал. (Уж так человек устроен. Когда крадут не у него.)

Как их ни осуждай и что на них ни навешивай, а воры – это явление не просто так, рассуждал я. Их явление – не случайность. Не набежавшая откуда-то тучка. Воры – знак…

Мыслишка моя всё заострялась. Воры – это всегдашний, из века в век противостой собственности. Разве нет?.. Воры и собственность – они вместе, они образуют замкнутую систему. Без одного нет другого. Как бы человек отличал свое собственное, если это свое собственное не могли бы украсть. Так что воры – это определенно сигнал, знаковый звоночек. Люди, мол… Наши, мол, люди, что-то важное стали забывать о собственности… Пора напомнить…

Еще бы чуть и, возможно, острие моей мыслишки уперлось бы во что-то интересное. Но тут как тут Петр Иваныч. С портвейном – посидеть, поговорить.

– Прохладненький, – хвалю я. (Портвейн мы покупаем по очереди.)

– А как же!

Разливая по стаканам, говорю:

– Ты мою мысль перебил.

– Знаешь, – смеется Петр Иваныч, – знаешь,

почему старикам вредно думать?

Знаю, конечно… Кто ж не знает.

С московскими шоферюгами воров роднила ночь… и свалка. Поскольку свалка полузапрещена, шофера привозили к нам свой хлам ночами. Чтоб номер машины не разглядеть… Да и вообще в темноте оберечься проще. Но ведь и воры трудились ночью. Вот и смычка.

Вор нес краденое к свалке – сговаривался с шоферюгой (а тот как раз хлам только-только сбросил и был порожний). По сговору они на пару и увозили краденое. Переправляли… И как же удобно!.. Если воры приносили или на тележке привозили товар поближе к свалке, а шофера с машиной там пока что не было, воры ничуть не спешили. (А главное, о товаре не волновались.) Они пристраивали товар к горе (там горы!..) хлама, и краденое лежало как затерянное, не найти… Вор и привязан-то к месту не был. Вор мог оставить свое (уже свое) добро хоть на два, хоть на три дня среди холмов мусора, среди сброшенных старых матрасов и сгоревших холодильников. Пойди-ка найди, отличи то от этого!

Столкнулся я на тропе, что в кустах… Они, конечно, опять что-то несли. Я и первый из шедших воров – лоб в лоб. У нас с ним не было вариантов. Одного роста… И тропка узкая… Первые минуты в глазах у меня непрерывно искрило.

В темноте столкнувшись, воры не то чтобы мне пригрозили – нет… скорее посмеялись. (Но опять же искаженным голосом.) Как-никак лишние свидетели им ни к чему.

– Иди, иди, – сказали они. – Мы тебя не трогаем – ты нас не видишь.

Ночная дорога обладает мерцающим свойством – безтравная, она чуть-чуть отсвечивает…

И я вновь ошалеваю – вокруг великая игра лунной, безламповой ночи. Чудо!.. Мне хочется этой мерцающей ночной дороги еще и еще. Вот так бы и пожить – без жесткого, нагловатого электрического взрезания тьмы. (Только теперь в лунной темноте я понимаю: лампы кромсали ночь как полевые хирурги.) А большего глазам и не надо… Под ногами вполне различима дорога – белесая… ничуть не блеклая… Живая.

Прибежал запыхавшийся Петр Иваныч. Поздравь! – смеется. Его только что обокрали. Ну, черти! Прямо-таки вечером обокрали – не ночью. Унесли пару одеял (запасных, теплых, что для дачников) и – новая боль! Можно сказать, новейшая боль! – забрали телевизор. Тот самый – громоздкий и жуткий. Старье, которое Петр Иваныч наскоро купил взамен украденного еще накануне Sony (миниатюрное японское чудо).

Купил Петр Иваныч этот гробешник взамен и в запас – вдруг дадут свет, и как раз ждался фильм о Рязанском княжестве и о половцах. Ну, зачем, зачем махаловским ворюгам этот страшный старый агрегат?! – стенал мой приятель. Они же во всем разбираются! Зачем им совковый комбайн?!. Петр Иваныч агрегатом и не попользовался. Разок только… Да и то среди бела дня – когда свет в нашем поселке на пять минут зачем-то вспыхнул.