Чтение онлайн

Жизнь была ко мне в достаточной мере снисходительна, а воспитатели, окружавшие меня до восемнадцати лет, относились ко мне в полной мере благосклонно.

Мои серые глаза потаённо выражали холодность опустошенного взгляда. Посему у зрячего вольнодумца складывалось по необъяснимой мне причине впечатление, что этим веждам неподвластно ни одно чувство присущее homo sapiens [9] . Но они мои тайные злостные обозреватели не ведали, что я следую индейской мудрости из Учения Толтеков «В душе не будет радуги, если в глазах не было слёз».

Улыбка в омуте глаз моих присущая далеко не каждому человеку была подобна искрящейся чистоте выгравированного ювелиром драгоценного камня. Увы, не каждому из нас подвластно улыбаться силой проникновенного взгляда, да и к глубокому сожалению не все обладают способностью улыбаться глазами, и даже самому тщедушному человеку может пригрезиться, что таковые люди отмечены судьбой либо наделены особой любовью создателя. «Улыбка доходит в любую даль» как писал один из столпов ирландской литературы. [10]

Все мы зависимы от своей судьбы, но как? Вот в чём вопрос, Гамлет.

Я ждал от данного приюта бездомных созданий чего-то большего… Правды, ведь только правда – освобождает. Она располагает неимоверным значением и смыслом, только лишь, если ты подлинно встречаешь её с горьким привкусом истины. Правда воистину может вселить в тебя безграничную прорву желания жить и вышагивать вперёд наперекор всему, что следует у тебя на пути. Как бы я ни силился и сколько бы я не прилагал усилий стереть с лица земли своё сжигающее изнутри меня прошлое, оно вновь и вновь кровоточит во мне неисцелимой раной своего бездушного поступка.

Бесплодные сожаления, которыми мы обесточиваем своё сознание, никогда не ввергнут нас к цветению жизни. Настрадавшись вдоволь незапамятными грехами, что оставляют длинные тени, мы разучились сметать грусть, пропитавшуюся на стенках нашего снесённого прошлого. Так или иначе, все мы стечением времени обнаруживаем для себя родник, утоляющий нашу жажду всепрощеньем к содеянным нами ошибкам. Небось, кому-то он может мерещиться единственно в виде миража, и так и до конца не утолить нашу потребность, но, все, же предвкушая его, мы на неопределённое время придаём забвенью все свои непростительные поступки.

Но, увы, мой поступок оказался законной непростительностью. Именно за это меня сейчас окружают четыре бетонные стены, верно оберегающие меня от земных раздражителей или же меня раздражающего внешний мир своим существованьем.

Мы все понемногу изредка впадаем в грусть. Ей свойственно с необузданной стремительностью струиться по нашим венам, тем самым, не позволяя нам позабыть о ней. Вычесть её из нашей памяти бормочущей об истёкшем и минувшем прошлом, нередко неподвластно нам. Обнажая перед ней всё, что гложет и снедает нас, не покидая вопреки времени, мы всё равно не приобретаем силы, переступить через неё и начать жизнь сызнова. Так и я не мог подавить и унять в себе несправедливость, вычетшую у меня теплоту родительского плеча. Помышляю что и без того я был лишён сего залога.

Часто вперившись к окну, я благоговейно подмечал, как ветхо и шатко не соприкасаясь с землей, плывёт туман по улицам, исподволь окутывавший близлежащую территорию приюта. Поневоле на меня снисходила мысль о том, что как, будто он желает объять меня того, кто распахнул на него свои внимательно глядящие взоры и не растворяться в природной отчуждённости. Пожалуй, исключительно лишь дождь,

слегка накрапывающий в окно и соскальзывающий по стеклу, придавал мнимую атмосферу присутствия жизни. Часто докуривая сигарету, я всматривался на то, как она догорала, и в моём сознании прокатывалось видение того, что подобно ей выгорает и моя жизнь здесь, жаль только то, что из неё уже невозможно вытряхнуть непригодный пепел и выбросить в прилагаемое ему место.

Вязко перемещаясь по душистому лазарету мощеного приюта, со смешанными чувствами набирающие силу воздействия надо мной и набухающие во мне в моих наружно проявлявшихся действиях, я не мог неотложно собраться и покинуть череду размеренного постоянства жизни здесь. Прощаясь с истекшим прошлым, с отчётливой явственностью доносившийся эхом воспоминаний, я не мог постичь, откуда счесть в себе решимость бегства. Мне предстояло броситься с головой в омут памяти, вновь превозмочь себя, разрывая с прошедшим, пройденным, отжившим, умерщвлённым давно опоясывающую нить.

Пробиваясь к светочу ютившихся надежд, окрикивавшие невдалеке меня медовым голосовым напевом мечты, я принялся плестись за зовом вожделенного будущего. Обводя взглядом вещую блёклость будничной повседневности приюта, я вознамерился взобраться на помост развёртывающейся самостоятельности и взлелеять плод личной жизни.

Моё былое прошлое видится мне так явственно, что подчас я страшусь признаться в данном самому себе. Многие люди сетуют на то, чего они не успели совершить, опираясь на различные всевозможные причины, я же в свою очередь сокрушённо сожалею о совершённом мною поступке. Удивительно странная штука память, она с непрестанной непрерывностью напоминает тебе о твоих ошибках, тем самым отметая все добродетели, которыми ты наделён. Как же глупо мы порой утешаем себя тем, что «время лечит», на мой взгляд, бездушное изречение, каковое лишь только может быть, хотя и не в единственном числе. Для полного безраздельного осмысления того, что я стремлюсь до вас донести, могу привести ещё одно, по крайней мере. Знать бы ещё, для пущей ярости кому оно принадлежит, «незаменимых людей не существует», те, кто даже в шутку его употребляют, приводят меня в гнев своей бессердечностью и своим полным отсутствием здравомыслия.

Я давно обесценил значение данного высказывания. И никогда не смогу его принять, так как меня судьба одарила одним подобным никем незаменимым человеком. Но об этом позже.

Молниеносно въезжая на шпалы настигающего меня будущего, я вероломно пытался приискать себе уединённое прибежище. Я не мог более оттягивать смиренность моего отяжелевшего пребывания в гавани сирых душ. Мне минуло шестнадцать лет, когда я дал своей намеренности покончить с приютом и достигнуть грядущего апогея приватной жизни. Дозволив отстояться своим нещадным помыслам, покорить город, кой подвергся описанию как «больница, где живут уже выздоравливающие» в письме одного из великих русских умов, я желал собственноручно воочию увидать тех «у коих на лице изображена радость, ощущаемая при возвращении здоровья».

Впорхнув в пристанище моих отроческих лет, я хотел вновь окольцевать своё существование с городом, в котором некогда искусители разных ремёсел всеобъемлюще меняли панораму вселенной. В незапамятные времена здесь чествовали затейливого математика и геодезиста Франсуа Перье. Этот город обязал своим студенчеством автор многострадальной «Госпожи Бовари». Здесь и поныне в ботаническом саду «Jardin des Plantes» на бульваре Генриха IVслышны поэтические наброски и блаженные эссе Поля Валери, а в воздухе и по сей день грохочут ошеломляющие предсказания Нострадамуса.