Исповедь молодой девушки (сборник)
Шрифт:
– Боже, какие ужасы вам приходят в голову! Наше южное воображение неспособно на них. Сознайтесь, вам здесь скучно и хочется поскорей уехать на родину.
– Англичанину хочется скорей уехать, только когда он в Англии: его манят лишь те страны, которые далеки от родных пенатов. Этот, с вашей точки зрения, холодный и тупой персонаж вечно стремится к недосягаемому счастью.
Женни, не принимавшая участия в беседе, так как мы говорили по-английски, решила еще раз заглянуть к аббату Костелю. Уверенная, что на смену ей вот-вот придет Фрюманс, я осталась
– Мадемуазель де Валанжи, – снова заговорил он, осторожно указывая на меня кончиком своего опахала, – вам, значит, была бы не по нраву созерцательная и беспечная жизнь в настоящей пустыне?
– Я провансалка и, как все провансалки, полна энергии.
– Провансалка вы, итальянка или бретонка – об этом вам решительно ничего не известно.
– У вас, видно, не хватило смелости добавить, что, возможно, я цыганка!
– Как знать? Вот было бы чудесно!
– Для вашего дела?
– Мое дело интересует меня не больше, чем вот эта штука! – воскликнул он, отбрасывая веер. – Что мне до него? Ваше положение так ясно, что совесть моя совершенно чиста. Вам сделано известное предложение, вы можете принять его или отвергнуть. Свою миссию я исполнил, сказал вам правду, которую от вас скрывали, и не намерен больше давить на вашу волю. Мне совершенно безразлично, как вы поведете себя с семейством, которое поручило мне вступить с вами в переговоры. Аристократка вы или цыганка, богачка или нищая, меня это трогает не больше, чем чепцы вашей бабушки, будь она крестьянкой или маркизой.
– Наконец-то вы чистосердечно высказались, господин Мак-Аллан! Ваша забота обо мне была чистым притворством!
– Вот уж нет! Вы заботили меня, даже когда я еще не знал вас. Тогда это была жалость. Мне поручили вас уничтожить, но я не хотел прибегать к медленной пытке и надеялся, что вы окажетесь робкой и благоразумной. Если бы, испугавшись неустроенного будущего, вы нашли утешение в деньгах, я, человек мягкий и гуманный, от души порадовался бы, что спас обездоленную девушку. Но вы все отвергаете…
– Я этого не говорила.
– Что из того, что не говорили? Вы откладываете решение, повинуясь господину Бартезу, но меня не проведете: я вижу, как неколебима гордыня в вашем сердце. Вы предпочитаете ваше несуществующее право богатству, которое вам кажется милостыней.
– Нет, господин Мак-Аллан, я совсем не такая гордая и мужественная. От друзей я приняла бы все, даже милостыню.
– А от врагов?
– Ни гроша. Короче говоря, все зависит от того, какие чувства я внушаю своим врагам – симпатию или отвращение.
– Но на карту поставлены две ставки. Что для вас важнее – имя или деньги?
– Вы отлично знаете: только имя.
– Если у вас не будут оспаривать имени, вы откажетесь от наследства?
– А это уже область господина Бартеза. Я не могу отвечать
– Согласен. Но предположим, что после долгой, мучительной, запутанной тяжбы вы потеряете и то и другое – а для меня это очевидно, – жалеть вы будете только об утрате имени?
– Да, и еще обо всем, что меня окружает: о доме, где выросла, о воспоминаниях детства, обо всех ничтожнейших мелочах вокруг, потому что на них запечатлен образ бабушки… Но вам-то что до этого? Вы сами сказали, что вас это нисколько не трогает. Я ведь понимаю, что больше не пользуюсь вашей благосклонностью, так как смотрю на вещи иначе, чем вы, и не принимаю ваших советов. И, по-моему, о моих делах вам лучше говорить с господином Бартезом и Фрюмансом, а со мною ограничиться болтовней о погоде.
– Послушайте, кончим с этим, – сказал Мак-Аллан, вставая. – Любите вы обеспеченную жизнь, роскошь, свой край, своих друзей? Хотите, чтобы у вас не оспаривали Бельомбр? Откажитесь от имени и титула, о большем вас не просят.
– У де Валанжи никогда не было титула. Я не могу отказаться от того, что мне не принадлежит.
– Ну, а имя? Сколько вы за него хотите?
– Нисколько! – воскликнула я вне себя, забыв о всех своих обещаниях господину Бартезу. – Пусть у меня отнимут его, если смогут, но никогда в жизни я не пойду на такую низость, никогда не стану торговать тем, что завещано мне бабушкой!
– Вот видите! – засмеялся Мак-Аллан, потирая руки и словно радуясь тому, что наконец принудил меня высказаться напрямик.
В эту минуту он показался мне таким безжалостным, таким неумолимым, что я решила уйти, и встала. Я сердилась на Женни и Фрюманса, – зачем они оставили меня наедине с моим врагом? Как это неуместно, а главное, неосторожно – все ведь прекрасно знают, что я не умею долго сдерживать обиду, если во мне задето чувство собственного достоинства, и проявлять осторожность, если меня оскорбляют!
– Мадемуазель де Валанжи, – почтительно и даже смиренно продолжал Мак-Аллан, – прошу вас, не жалейте о том, что были со мной откровенны. Я рад, что у вас вырвался этот крик сердца и совести, и немедленно начну действовать.
– Значит, война объявлена?
– Напротив. Теперь я вижу, какого уважения, какой приязни вы достойны, и надеюсь добиться мира. Вы знаете, что только об этом я и хлопочу, и сами дали мне неделю отсрочки для первой попытки.
– Почему же вы сказали, что моя судьба вам безразлична?
– Вы неправильно меня поняли. Впрочем, я должен был это предвидеть.
– Тогда объяснитесь.
– Попробуйте догадаться.
– Я не сильна в догадках.
– Да, для этого в вас слишком много от ангела и недостаточно от женщины.
Тут наконец появился Фрюманс, но если раньше я с нетерпением ждала его, то теперь подумала, что он пришел слишком рано: повремени он, и, быть может, мой странный противник исповедовался бы мне во всем. Фрюманс вполголоса спросил у него:
– Ну как, сказали вы?..