Исполни волю мою

Я знаю Леночку Белозёрцеву как никто другой. Потому что мы дружим с раннего детства, всегда везде вместе и, не пугайтесь, не мыслим существования друг без друга. Иногда мне кажется, что я — это она, а она — лучшая часть меня. Правда, я точно уверена — меня с собой она не суммирует, не выводит среднее арифметическое, ей хватает

самой себя за глаза и, извините, по уши. Уж поверьте: создав это чудо-юдо, от души снабдив всем дефицитом, о котором может мечтать Евина дщерь, природа испугалась и на мне решила сэкономить. В утешение и на всю жизнь (тьфу-тьфу) я получила Ленку.

Вы только не подумайте, что вместе с подругой я обрела зависть, нет, черта с два! Зависть — это стимул, стремление быть лучше кого-то, а я растворилась в Ленке, взяв на себя её радости и горести. Я превратилась в тень Елены Белозёрцевой, и эта эгоистка нисколько не возражала! Проблемы всегда легче разделить с кем-то. А проблемы множились, вместе с ними оттачивалось моё умение находить выход из самых тупиковых ситуаций и подход к разноликой массе людей вокруг нас. Возможно, именно это помогло мне в дальнейшем стать хорошим профессиональным психодиагностом. Кто знает? Одно остаётся незыблемым — я смогу отменить и перенести всё, если она позовет.

Кому-то, быть может, подумалось, что у нас лесбийская связь. Не знаю, что ответить… В том смысле, как это представлено ныне, порочно-порнографическом, разумеется нет. Но я не стану отрицать, что иногда любуюсь её телом. Расчесывая ей по утрам волосы, целую за ушком. Она каждый раз вздрагивает, плечи покрываются мурашками. А ладошки стискивает между коленками, крепко-крепко, так, что пальчики синеют вместе с модным французским маникюром.

Однажды, отправляясь на второе "серьёзное" в своей жизни свидание, Елена попросила меня её поцеловать. Мы поняли друг друга без слов — она боялась показаться Андрею Бестынцеву простофилей. Чем-чем, а заниженной самооценкой моя подруга не болеет. По её мнению, в старшем возрасте потребно выглядеть неискушенной, а в тринадцать девчонкам надо разбираться во всем, ну хотя бы теоретически.

Я подозревала, что добром это не кончится, но спорить было бесполезно: меня, конечно, выслушают снисходительно мученически, а сделают, да вы правы, сделают по-своему. Помню, я тогда коснулась её губ лишь чуть-чуть, глаза зажмурила, как дурочка! А Ленка… Она взяла моё лицо в ладошки и, сказав: "Не так", — по-настоящему раскрыла губы навстречу моим. Уж сколько лет прошло, а не забыть никак море, нет, океан влажной нежности, согретый ее теплым дыханием.

Кстати, Андрей Бестынцев мою специалистку тогда не поцеловал ни на втором, ни на третьем свидании. У них нашлись более важные дела: часами обсуждать проблему парникового эффекта, вызванного огромными выбросами углекислого газа в атмосферу. Искать пути её решения. Как вы догадались, эта проблема не в моём ведении. Андрюша "по-настоящему" поцеловал Ленку спустя два года, да так увлёкся, что и не заметил, как сделал её "недевочкой". Подумаешь, событие — хмыкнет кто-то — тоже мне редкость в наше время! Так-то оно так, но по статистике не каждая начинающая активистка сексуального фронта сразу беременеет. Эту проблему мы разделили на двоих.

— Анька, Анька, тише! Тише, дура ты моя… Ой, дурочка! До чего ж ты раскричалась.

Я окончательно пришла в себя от голоса подруги и обнаружила, что сижу на полу.

— Я так испугалась, когда ты упала! Такой глухой ухнувший звук, и тишина. Говорила же тебе — питайся лучше… —

бубнила Ленка, крепко сжимая меня голыми руками.

— Зачем питаться? О чем ты? — я цеплялась за её руки и слова, пытаясь выползти из увиденного кошмара, тщетно концентрируясь на смысле сказанного.

— Затем, что падать мягче, горе моё. Мой ты мешок с костями, — она раскачивалась вместе со мной в одном понятном лишь ей ритме. И это успокаивало. Свербящее от пота и ужаса лицо моё Лена промокнула подолом моей же ночнушки. Сама она спала нагишом.

— Где она? — наверное, я оглянулась слишком затравленно.

— Кто?

— Она…

Всё было так реально. Женщина с густыми тёмными локонами, объятыми пламенем.

— Тебе приснился кошмар? — глаза подруги, дымчато-серые, сочувственно гладили лицо. Я потянулась к спинке кровати, чтобы встать. Лена снизу поддержала меня за локоть. Когда я оказалась на ногах, стало легче дышать. Страх отступил, оставив тревожные и обрывочные воспоминания. Воспоминания из реальной жизни.

— Пойду заварю тебе чаю с мёдом. А ты полежи пока, — решительным движением подруга сложила меня в постель, утрамбовав сверху парочку массивных стёганных одеял.

Ей было хорошо известно, что тяжести меня успокаивают. Так же, как и поцелуйчик, который она запечатлела на моей переносице. Затем, сверкая упругими ягодицами, она направилась в ванную. По голой спине, в такт шагам, бились две толстенные косы. Тугие, пшеничного цвета, с медовым отливом, они нахально распушались, свивались в кудельки и топорщились в разные стороны, когда мы их расплетали.

Перед глазами возникли другие волосы, из сна, мгновенно превратившиеся в факел с противным треском и веером искр вокруг лица. Лицо было до боли знакомым. Во сне оно всё время менялось, то скрытое сумеречными тенями, то колеблющееся в дымке костра.

Уже на кухне, за чашкой ароматного чая из шиповника, мелиссы и ещё чего-то мне неведомого я окончательно пришла в себя. Здесь царили тишина и покой, освещённые утренним солнышком в голубых занавесках и озвученные урчащей Дусей на моих коленях. Дуся, обычно меня не замечающая, сегодня решила поддержать своим участием. Я не возражала, хотя, по правде, больше люблю собак.

— Расскажи, облегчи душу, — Ленка, в лёгком розовом пеньюаре, компактно уложившая свою полную грудь на голубую скатерть, буквально вперилась в меня серо-голубеющимими глазами.

Я хорошо помню день, когда это случилось. После обеда у Ленки отошли воды. Она выглядела умиротворённой и обреченной одновременно. Ей помогали сесть в машину скорой помощи, а я боролась с истерикой, потому что меня в роддом не взяли, объяснив это самым глупым образом — будто бы я грохнусь в обморок. Ненужный хлам под ногами. А я собиралась держать её за руку! Толстая фельдшерица пригрозила, что от увиденного у меня может навсегда пропасть желание стать матерью, какая-то там психологическая травма. Им не понять, что, разлучая нас, они наносят мне гораздо более тяжелую травму, физическую! Я бесцельно прослонялась весь день, изучая окрестности.

Местность была малознакомой. По решению, принятому на семейном совете, рожать нас отправили за границу — в Латвию. Под крылышко одной из многочисленных Ленкиных бабушек, двоюродной тётки её мамы Юлии Генриховны. Чистота и близость западной цивилизации внушали родителям надежду, что всё будет "картиба-а". По-местному это значит "в порядке". Однако цивилизация располагалась в ближайшем волостном центре, куда подругу повезли рожать, а я осталась на хуторе, затерявшемся среди аккуратных лесов и полей.