Чтение онлайн

Он сел, опять надел очки.

— Видишь ли, — сказал осторожно, — я не могу выписать его без визы главврача.

Она пожала плечами.

— Просто формальность…

— Нет. Емуглавврач не завизирует.

— Почему?

— Не могу тебе сказать.

— Хм. Хорошо. Но в отсутствие главврача вы тоже имеете право подписывать. Если дело только в этом…

— Не только.

— В чем же? Григорий Семенович!

— Да в том, — разозлился заведующий, — что с ним пришла оперативка.

Теперь поняла?

— Какая оперативка?

— Секретная. Выписывать — нельзя.

У нее внутри будто бомба взорвалась.

— Как?! Это незаконно, незаконно!

— Да… незаконно… потому и секретная…

— И вы…

Она замолчала, глядя на него с ненавистью и презрением. Корнеевых рук дело, мелькнуло у нее в голове. Подонок… Ей нехватало слов.

— Вы же врач, — нашлась она наконец. — Вы же только что мне сказали, что медицина не может быть орудием… Или вы сексот? Как вы можете?

— Не надо так, девочка, — попросил он, — был бы сексот, вряд ли сказал бы тебе об этом… Ты еще так молода… Ты еще многого не понимаешь.

— Это гадко, — сказала она с отвращением, — я не хочу и не буду этого понимать.

— Что ж… надеюсь, тебе не придется… а мне вот…

— Но сейчас-то, — спросила она, — перед пенсией… и вообще… Сейчас-то — чего вам бояться?

Он молчал.

— Ладно, — горько бросила она, — теперь поняла…

— Стой, — сказал он и сам опять встал, вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду, припечатал воздух кулаком и выпалил: — Твоя правда! Пошли они все!

Сел и скомандовал, глядя в никуда:

— Готовить к выписке.

— Правда? — Она обрадовалась, еще не веря тому, что происходит. — Вы серьезно?

— Куда уж серьезней, — невесело усмехнулся он, — оперативку игнорировать… да и главврача… Прежде за это бы… Но ты права, девочка! — я уж, наверно, отбоялся свое…

— И… когда?

— Принеси мне историю болезни, я посмотрю. И не забудь написать заявление… наверное, знаешь как…

— Знаю… А вдруг не успеем? Вы уйдете… а следующий завотделением…

— Успеем, — сказал Григорий Семенович.

И она пошла. Полетела на крыльях.

Она поделилась радостью с Этим. Он, простая душа, слегка опечалился, что она уедет, но в общем был явно рад за нее. Больше не с кем было делиться — а Ему скажу ночью, решила она; теперь уж можно — и нужно — сказать заранее, чтобы не получилось опять как тогда.

Но Он сказал ей первый. Тоже не стал говорить в коридорах, дождался свидания, как и она… Они спустились, легли, приласкали друг друга, а потом, когда она уже собиралась сказать, предвкушая свое торжество, Он привстал на локте, заглянул ей в лицо, насколько позволяло заоконное освещение, и непонятным тоном сказал:

— Меня собрались выписывать — знаешь?

— Знаю, — сказала она. — Батюшка!

— Да?

— Какое счастье!

Он, кажется, не разделял ее радости.

—

Опять твоих рук дело?

— Батюшка! — возмущенно сказала она. — Что такое Ты говоришь! Ты же когда-нибудь должен поправиться? Ведь выписывают других!

— Что мне до других, — обронил Он, и они долго молчали. Вся ее радость исчезла неизвестно куда; она с тревогой думала, что будет делать, если Он откажется покинуть больницу.

Потом Он сказал:

— Когда Я уйду, найдешь себе Господина.

Она поморщилась в полутьме.

— Батюшка, я говорила Тебе, что мы уйдем вместе.

— Как знать, — сказал Он, — как знать.

— Эй, — подозрительно осведомилась она, — о чем ты это? Что Ты такое еще придумал? Опять как-нибудь наказать меня решил?

— Дать Завет, — сказал Отец, — это не наказание.

— Дурной у нас, Батюшка, разговор, — сказала она с упреком. — Вначале бы уехали… а уж потом насчет какого-то там Господина… Неужели Ты не можешь по-простому? Ну что Ты за человек такой?

— Грубишь, дочь.

— Просто всякому разговору свое время…

— Время пришло.

— Хорошо, — с досадой согласилась она. — Говори, что хотел… Найти Господина. Зачем?

— Чтоб Меня заменил.

— Глупости какие-то. Кто это и когда Тебя заменит? А главное, зачем?

— Затем, что ты не сможешь без Него.

Теперь чем-то тревожным повеяло от Его слов, тревожным и властно влекущим одновременно. Отец-бог говорил с ней. Она вздрогнула, затрепетала, приподнялась над Ним, вгляделась в Его слабо поблескивающие глаза.

— Как отличить Господина?

— Это Царь, не возвращающийся вослед за уползающим змеем, но победно изгоняющий оного.

— Дальше.

— Все.

Она перевела дух.

— Ну, тогда это просто.

Отец улыбнулся.

— Как сказать…

Ей вдруг стало сладко. Отец-бог слишком долго жил только в ее воображении; нежданно-негаданно Он возник наяву и слился с Отцом-человеком. Отец стал един. Она почувствовала, что это ненадолго, и попыталась удержать если не единство Отца, то хотя бы полузабытое ощущение чистого, ничем не подпорченного сладкого часа.

В ту же ночь Он повесился на оконной решетке. Отец-человек давно собирался уйти; он, наверно, давно к этому готовился, то ли раскаиваясь в смертном грехе, то ли считая свою миссию завершенной, а дальнейшее существование — бессмысленным; он так и вел себя, будто не желая никого отягощать и напоказ выставляя свою ненужность. Узнав о случившемся, она пригорюнилась, тихо поплакала в уголке; видно, и она была уже готова, простилась с ним — с человеком, с пациентом психиатрической клиники — раньше, чем это произошло… возможно, с момента Его раздвоения… Она даже немножко удивилась, как легко перенесла известие; затем пожурила себя за это — и снова удивилась, что ругает себя так вяло и рационально.