Искра прошлого

Меня сожгут завтра на рассвете.

Я сидела на ледяном полу камеры, прижимая колени к груди, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь пошла под откос. Шерстяные чулки и платье не спасали от пронизывающего холода. Никто не думал о смертнице. Мерзнет? Не жалко.

Сквозь решетку окна пробивался тусклый утренний свет — ровно столько, чтобы разглядеть надпись на стене, которую оставил предыдущий узник: «Творец простит, люди — нет». Я горько усмехнулась. Правда заключалась в том, что людям было все равно, простит ли Творец. Им нужен был виноватый.

И вот я — ведьма, отцеубийца, удобная жертва.

Все началось не со взрыва в мастерской отца, и не с того дня, когда мой жених предал меня. Все началось с того самого письма, скрепленного печатью в виде феникса, несущего в когтях меч. Отец получил его за неделю до смерти. Помню, как он побледнел, прочитав его, и сразу ушел в кабинет, запершись до вечера. А к ужину вышел молчаливым и подавленным. «В страшное время мы живем, Алиса. Надо бы попробовать все остановить». А потом папы… не стало.

Теперь я сидела в этой камере, обвиненная в его убийстве и в колдовстве. А все почему? Слишком близко подобралась к Ордену Черного Феникса. Три года я пыталась обнаружить хоть малейшую зацепку, ниточку, которая могла бы привести меня к убийце. Нашла. И за это меня решили устранить.

Перед глазами, словно проклятие, встало лицо Максима Воронцова. Глаза… зеленые, как трава после дождя, когда-то сводившие меня с ума, теперь смотрели холодно. Я так нуждалась в нем… в его поддержке после смерти папы, но Максим внезапно оборвал нашу связь, а после прислал письмо с отказом от свадьбы. Его предательство почти сломило. Оно было подобно шторму, который ударил в грудь изо всей силы, выбив последние остатки воздуха из легких. Рана в сердце пылала, сжигая остатки любви, и я спрятала его в ледяной крепости, чтобы больше никто не причинил мне боли.

Кабинет прокурора Воронцова пробирал до дрожи мрачной обстановкой: решетки на окнах не прятались за черными шторами. На стене, между шкафами с папками, помеченными «Секретно», висел портрет императора. Его нарисованные глаза следили за каждым посетителем. Ковер под ногами с орнаментом в виде пламени словно напоминал, что меня ждало.

Максим Сергеевич сидел за дубовым столом. Его темные волосы были идеально уложены. Мужественное лицо с прямым носом и упрямым подбородком, тонкие губы недовольно поджаты. Глаза смотрели холодно и отчужденно, словно никогда не было между нами поцелуев, душевных разговоров. Теперь же я презирала Воронцова больше всего на свете.

Прокурор был в черном костюме с серебряными пуговицами, на которых был вытеснен герб страны —двуглавый орел. Пальцы Максима в кожаных перчатках перебирали моё дело.

— Алиса Арсеньевна Горская, двадцать один года, обвиняется в отцеубийстве и черной магии… — его бархатный голос звучал приятно и глубоко. — Признаете ли вы, что пятнадцатого числа, во время полнолуния…

Я молчала. Слюна стала горькой, язык прилип к небу. Все было бесполезно. Бывший возлюбленный вызывал меня на допрос каждый день, задавал одни и те же вопросы. Пока я могла отрицать убийство — отрицала, но голод и холодная камера сделали свое дело. Вскоре мне стало все равно. Хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Я потеряла надежду на спасение. Смотрела на ритуальный нож с гравировкой феникса, который якобы нашли в мастерской. Нож был не стальной,

а из какого-то темного, похожего на обсидиан камня. Материал не поддался огню, и гравировка феникса на нем была столь же четкой, как будто ее сделали вчера.

— Все улики указывают на вас, — Воронцов встал, и тень от его высокой фигуры накрыла меня целиком. — Зачем вы убили купца Горского? Отвечайте!

В его глазах была ненависть…

…Дверь камеры скрипнула. В проеме возник тюремщик — плечистый, с лицом, изъеденным оспой. Его губы криво исказились в усмешке, и в этот миг я увидела за его спиной знакомую лысую макушку и круглые, навыкате, глаза.

— Григорий Львович! — ахнула я. Горло сдавило, и слезы полились градом. Подняться я не смогла, не было сил.

— У вас две минуты, — произнес тюремщик. Уходить он никуда не собирался, продолжал стоять с мерзкой улыбкой.

— Алиса, прости, что не смог сделать этого раньше, — папин друг ринулся ко мне, опустился на колени. Сжал мою ледяную ладонь. Я не сразу ощутила прохладный округлый предмет, который он вложил мне в руку. — Надень и не снимай.

— Что… это? — я сжала подарок и тут же почувствовала, как он согрел замерзшие пальцы.

— Это от Того, Кто в Тени. Он верит в тебя, как верил в свою сестру, — торопливо ответил Григорий Львович. — Поймешь. Потом все поймешь. Верь мне…

— Время! — рыкнул тюремщик.

Я зарыдала, вцепилась в рукав зимнего пальто. Отпускать папиного друга не хотелось. Впервые за несколько дней я увидела хоть кого-то близкого… кому была небезразлична моя судьба.

Григорий Львович резко поднялся, и мои руки безвольно упали на колени. Он снял пальто, укрыл меня и, прежде чем покинуть камеру, прошептал:

— Надень, так надо.

С резким звуком захлопнулась дверь, послышался скрип засова и глухие шаги. Только тогда я осмелилась разжать кулак. На моей ладони лежал необычный кулон, закрепленный на изящной золотой цепочке. Внутри прозрачного камня мерцал и медленно перетекал из одной части в другую золотистый песок. «Хуже не будет», — решила я и надела украшение. Тут же ощутила, как приятное тепло разлилось по телу, согревая.

Я опустилась на сырую солому, пропитавшуюся запахом плесени, магия кулона больше не давала замерзнуть. Глаза закрылись, и я уснула… Впервые — без кошмаров, без видений мертвого отца и сгоревшей мастерской.

На рассвете меня разбудил другой тюремщик. Он бросил мне серую сорочку из грубой ткани и велел переодеваться. Сам же остался стоять в дверях, безучастно следя за моими движениями. Я отвернулась. Мои руки тряслись, когда я расстегивала платье… Я боялась, что тюремщик увидит кулон и заберет его. Поэтому торопилась на собственную казнь.

К ведьмам не приходят священники, чтобы проводить их в последний путь. Ведьма — самая грешная женщина на свете. Она должна ответить за всю тьму, которую сеяла в этом мире. И смерть ее должна быть самой мучительной. Я когда-то верила, что ведьмы существуют, а закон не ошибается. А теперь… я сама ношу это клеймо, и меня собираются сжечь.

Охранник вывел меня во двор. Я не ощущала холода, внутри было слишком жарко от ужаса. Колени подкосились, когда я увидела телегу с клеткой. Если бы не цепкая рука охранника, я бы рухнула на землю.