Чтение онлайн

Но я — размазня, ботаник, для меня и в автобус попасть подвиг великий.

До райцентра, Огаревска, нас не довезли. На полдороге «пазик» остановился.

— Поломка, — весело сказал капитан. — По такому случаю объявляю амнистию. Но смотрите — в другой раз получите вдвойне.

Мы вышли наружу, каждый для ускорения получил пинка. А палкой по спине — выборочно. И больно, и обидно. Боль-то пройдет быстро...

Солнце потихоньку клонилось к вечеру. А отсюда до Дубравы часа три шагать. Хорошо хоть, что хворых и немощных среди нас нет. Дойдем.

И мы пошли назад. Автобус же покатил в

Огаревск. Быстро же починили. Умеют, когда захотят.

Пока шли, думали, с чего такая милость. В соседнем районе, в Листвянке, тех, кого забрали по первому разу, мало того что побили крепко, так еще до полуночи продержали в райотделе, оштрафовали и выбросили на грязный пустырь, что за зданием райотдела. Это случилось осенью, морозов, конечно, не было, но дождь при плюс пяти и полном отсутствии фонарей — тоже впечатляет.

Видно, кто-то из Дубравки, тот же Макар Степанович, позвонил на телевидение, те выслали бригаду к райотделу внутренних дел снимать задержанных, то есть нас, а нас-то и не будет. Нет людей — нет проблемы! В другой раз телевидение и не приедет, в каком бы состоянии ни были задержанные. То есть мы. Волк, волк, звал озорной пастушок. Стратегия, однако. Тут-то они и оттянутся, и за сегодняшнее тож.

До Дубравки мы дошли к закату. Все. Без потерь. Чего не скажешь о Дубравке.

Два двора — Симоненко и Хуторецкого — размели по бревнышку. На снегу валялись не вынесенные — выброшенные из домов пожитки. То, что от них осталось.

— Теперь поняли? — укорял дубравцев омоновский майор. — Никто вам не поможет. Закон нужно исполнять. Вашей Дубравки не будет, точка. Уезжайте, уходите, делайте что хотите, но чтобы духу вашего здесь больше не было.

— Да куда же мне на старости лет... — начала было Евгения Павловна, прежде учитель, а сейчас никто.

— А хоть куда. Вас еще с лета предупреждали. Есть постановление, принятое властью: ликвидировать незаконно возведенные строения.

Он сел в «уазик» и уехал. Следом уехали и автобусы с омоновцами и с демонтажниками.

Людей из порушенных домов приютили соседи. Вещи, те, которые был смысл беречь, отнесли в сараи, куда ж их еще деть.

Тягач, бульдозер и стенобитный агрегат отвели за околицу, недалеко, метров на двести. За околицей и был лагерь дестроеров — так на заграничный манер прозвали демонтажников, а если точнее, работников передвижной мехколонны строительно-монтажного управления номер четыре.

В лагере, помимо техники, поставили два балка: один омоновский, другой — для строителей. Омоновцы с транспортом — «уазиком», но не щегольским, новым, на котором уехал командир, а с самым обыкновенным, «скотовозом».

Строителям транспорта не досталось. Да и смысла нет. Отправлять на ночь тяжелую технику в район — так вся ночь и уйдет. И горючее нынче недешево. И зачем отправлять, если завтра с утра нужно приниматься за дело? А оставлять без присмотра — ни-ни. Не те нынче времена.

— Ивана-то забрали, — сказал Макар Степанович.

— Не скрылся, значит?

— А он и не собирался скрываться. Забежал на свой двор, там его и взяли.

— Били сильно?

— Крови не было. Снаружи, понятно. Внутри могли что и отбить. Сунули в автобус, под сиденье. Я с ним хотел, не взяли. Стой, говорят, куда поставили,

и не рыпайся. Иван-то думает, его побьют, так он к афганцам пойдет за подмогой, — видно было, что Макар Степанович насчет подмоги сомневался. Я тоже. То есть сомнений никаких не было, была уверенность — никто из норки не высунется.

Темнело быстро. Январь же. В балках топили печурки: из труб шел веселенький дымок.

— Пять омоновцев оставили, и строителей тоже пятеро, — зачем-то сообщил мне Макар Степанович. Может, для истории. Я ж по профессии историк, историк-никто.

Никем я и вернулся в свой дом. Моим он будет еще дня три-четыре, если дела будут развиваться по обыкновенным сценариям. Они, сценарии, просты: поселок сносят под предлогом того, что права на землю не оформлены. Или оформлены неправильно. Или он, поселок, расположен в природоохранной зоне. Или здесь будет возведен важный объект оборонного значения. И так далее, и тому подобное. Итог один: поселок разрушен до основания, а затем строится что-то другое, главное — для других людей и, разумеется, уже на совершенно законных основаниях. Например, в соседнем районе, в Листвянке, что граничила с заповедником, теперь элитная экодеревня, минимальная цена коттеджа — миллион европейских рублей. Для москвичей, может, не дорого, а для нас...

Впрочем, Москва рядом, можно сказать, одним боком мы к ней прислонились, и она через этот бок нам все нутро и выгрызла.

Куда девались люди Листвянки? Хорошо, если есть близкие родственники, готовые приютить. Хорошо, если есть деньги, позволяющие купить жилье. Не обязательно квартиру в городе, хотя бы домик в деревне. Но чем там жить, в деревне? Тут многие работают в области, кое-кто в — в Москве. Хорошо, если останется работа, позволяющая снять жилье в самой Москве. Хорошо, если останется подходящая веревка и кусок мыла.

Электричество в Дубравке отключили аккурат тридцать первого декабря, и тьма вокруг лишь изредка разбавлялась огоньками керосиновых ламп или свечей.

Печь давно погасла, пришлось налаживать заново. Вообще-то в доме был газовый котел, но газ тоже отключили, одновременно с электричеством.

Дубраву объявили природоохранной зоной в восемьдесят седьмом году, хотели строить что-то правительственное. Часть жителей успели расселить. Потом советская власть кончилась, кончились и расселения. Дома еще не рушили, и бывшие хозяева, получившие новое жилье, быстренько продали их беженцам, прибывавшим отовсюду. Те, обжившись, стали перебираться в город и перепродавать жилье уже по второму разу. Некоторые даже строились, а почему не строиться? Ближайшая станция в четырех километрах, до Москвы электричкой три с половиной часа, если экспрессом, есть газ, электричество.

Кто-то в Дубравке жил, а городское жилье сдавал, а кому-то сдавать было нечего. Вот мне, например. Ну, я-то молодой, для меня и дом в деревне — дворец.

И вот теперь пришел черед Дубравы.

Итак: близкие, готовые меня принять, отсутствуют. Работы нет, но готовы взять обратно, сотрудником архива с окладом в семь тысяч восемьсот российских рублей. За эти деньги снять можно разве что кошку с дерева (не шучу: у знакомых москвичей котенок залез сдуру на березу, операция по спасению обошлась в семь тысяч).