Чтение онлайн

— Справок не даем.

Прапорщик немногословен, строг, власть свою ценит и задарма не перегнется.

Ручкин со вздохом сожаления раскрыл портфель. Сунул руку внутрь, извлек на свет бутылку водки «Абсолют». Посмотрел на нее жадным взглядом, протянул Булкину.

— Надо же, Коля, придется пить из горла. Тутошний командир строгий, на тару скуповат.

Прапорщик чуть не задохнулся от разочарования: надо же — какого маху он дал! Надо же так лажануться! Приличных мужиков принял за фраеров,

которые добиваются поблажки сынкам.

Теперь закосить от армейской службы стало общим правилом. А ведь какой шанс был поправить здоровье. Ну, тупая башка! И но всем опять же виноваты проклятые бабы. Только они! Всю ночь перед дежурством Тишков прокантовался у посудомойки Любки Варюхиной. Мужик он в самом соку, сила по жилам бродит, а жена умотала в деревню к теще, теперь что без нее мужику помирать от большого хотения?

А Варюхииа — подарок не каждому. Мясистая, до веселья охочая. Осушить бутылочку, потискаться, покататься на простынях — готова за милую душу. Потому все было с ней по полной программе. Усидели кило водочки на двоих. Потом спортивная гребля. Три заплыва на время: кто кого пересилит. Любка, сука, здоровая. Сколько сил оттянула — подумать только…

— Мужики… — Голос Тишкова уже не командный, а чисто апостольский — благость и примирение в каждом звуке. — Вы того, не в обиду. Не понял сразу. Думал, проверка какая. На вшивость… — Прапорщик уже шутил. — Сами знаете: голова — во! — Прапорщик двумя руками разметил огромную сферу вокруг и без того большой фуражки. — И трещит, как кирпич.

По цвету лица, по заплывшим мышиным глазкам определить причину, вызвавшую расширение головы и превращения ее в кирпич, труда не составило.

— Какая обида! — голос Ручкина тек ласковой освежающей струей, обещая служивому облегчение житейских страданий.

— Я сейчас…

Тишков метнулся в проходную и тут же выскочил оттуда с тремя алюминиевыми кружками в руках.

— Ребята, во, держите…

Ручкин сразу оценил изменение в обращении. «Мужики» с которого прапорщик начал — это тоже по-свойски, но в то же время достаточно отчужденно: хоть и одно племя, но каждый сам по себе, на своей ступеньке. «Ребята» — уже почти кореша, свои в доску: с ними разливаем из одного пузыря на троих, с ними пьем — душа в душу.

Бутылка, возбуждая и без того окаянную жажду, смачно булькала. Потом они сдвинули кружки. Алюминий глухо звякнул. И снова забулькало — на этот раз жидкость перетекала из тары в глотки.

Тишков выпил и какое-то время стоял, обалдело прижмурив глаза: вот, зараза! И кто ее такую придуман ублажать христианские души?! Надо же было так умно соединить в одном продукте небесную благодать и палящий жар пекла, слить в одну каплю и рай и ад!

— Может, еще? — Ручкин спросил Булкина, будто путник, искавший нужную

улицу в незнакомом городе. — Как ты?

Тишков мгновенно открыл глаза. Они у него заметно расширились и заблестели.

— Ребята! Мы чо стоим? У меня тут есть где присесть. В конце-концов, не бездомные… Вот так.

И вот они уже за бетонной оградой, которая призвана изолировать мир вооруженных защитников рыночной экономики от соблазнов рынка.

В тени пыльного тополя размещался небольшой навес, под ним стол и деревянные скамейки вокруг стола. Они надежно вкопаны в землю, чтобы ничья хозяйственная рука не пожелала их в темную пору суток социализнуть. Забор, конечно, в гарнизоне есть, но разве он от соблазнов оберегает?

— Садитесь, друзья! — Тишков сама воинская вежливость и армейское гостеприимство. — В ногах, как говорят, правды нет. Будьте как дома!

Второй взрыв хмельного изумления утроба принимает проще первого: водка льется внутрь как по маслу и радость крыльями растет за плечами.

— Наливай!

Слушай, Тишков, может, с тебя хватит? — в голосе Ручкина показная тревога. — Мы уже славно дернули. А ты все же на службе…

Прапорщик придержал тяжелой рукой бутылку, которую собирались от него отставить.

— Думаешь, закосею? Не, ни в жизнь… Вот так.

— Смотри, мне что. Твое дело…

Ручкин набулькал остатки водки в кружку и подвинул к Тишкову. Тот взял, но пить сразу не стал.

— За вас, мужики.

Голос у прапорщика искренний, со слезой, будто на войну старых сердечных друзей провожает.

— За всех, кто на военке, — Ручкин произнес тост в пространство, не глядя на Тишкова. Так было проще придать словам видимость сказанных к случаю — Где-то тут мой племяш огинается. Хотя ты вряд ли его встречал…

— Он здесь был? Тогда встречал. Я их всех, как младенцев, — с рук в руки…

— Не, вряд ли.

Ручкин своими сомнениями задел гордость прапорщика, который действительно был неплохим физиономистом и обладал хорошей памятью на фамилии и лица.

— Говори, я вспомню.

— Да ладно…

— Не-е, ты уж изволь. Раз заикнулся — валяй, говори.

— Скажи ему, — поддержал Тишкова Булкин. — Пусть поломает голову.

— Игорь.

— Что Игорь? — Тишков осклабился. — Это у вас в деревне сказал «Игорь», и все уже догадались кто он. А ко мне тут приходит команда, а в ней Игорь на Игоре. Или одни Викторы вдруг косяком прут. Как не стало святцев — так и двинула мода на имена…

— Игорь Немцев.

Ручкин сказал, и ему вдруг показалось, что на какое-то мгновение взгляд Тишкова протрезвел. Он посмотрел на собеседников пристально.

— Значит, Немцев? А ты знаешь чей он сын?

— Мне бы не знать! Он мой племянник.